# Каникулы строгого режима

Андрей Владимирович Кивинов, Федор Крестовый

Двое заключенных — бывший мент и матерый рецидивист — вынуждены вместе бежать из зоны, чтобы остаться в живых. Охотники дышат им в спины. Спрятаться негде. Кругом тайга, но в тайге не выжить. Продержаться надо три месяца. Когда положение становится совсем отчаянным, беглецы узнают, что поблизости детский лагерь отдыха, в который требуются воспитатели…

2007

> Роман основан на нереальных событиях

> Авторы выражают благодарность Виктории Шервуд за помощь в создании книги

## Часть первая. Строгий режим

Ровно без четверти пять по местному времени, опережавшему московское на пару тревожных часов, тяжелые ворота тихомирской исправительно-трудовой колонии строгого режима негостеприимно лязгнули, и тяжелый автозак с очередной партией постояльцев проехал в шлюз — своего рода «предбанник» перед основной территорией зоны. Выцветший на солнце транспарант «Добро пожаловать!» над внутренними воротами мог показаться глумливой насмешкой, но приветствовал он вовсе не осужденных, а различного рода проверяющих, посещавших лагерь время от времени. А в связи с тем, что в последнее время проверки участились, начальство зоны решило транспарант не снимать.

— Выходи! В колонну по трое — становись! — бодро скомандовал дежурный помощник начальника колонии, как только внешние ворота шлюза сдвинулись, беспощадно разделив пространство на две половины — воля и неволя. Для кого-то — на бесконечно долгие годы.

Зэки парами спрыгивали на землю, закидывали на спины тощие «сидоры» со своими пожитками, затравленно оглядывались и спешили на специально отведенное для построения место.

Сегодня — впрочем, как и обычно — высоких гостей встречали следующие официальные лица: упомянутый уже дежурный помощник по фамилии Проценко в чине майора внутренней службы, пара инспекторов из дежурной смены, несколько работников шлюза, вооруженный до бровей конвой и немецкая овчарка по кличке Киллер. Без намордника, но на поводке.

— Шевелись! Не на рыбалку приехали! По трое, я сказал! Кто считать не умеет, тому счетные палочки подгоним! Из резины, ёпрст…

Последним из машины спрыгнул парень лет тридцати пяти, коренастый, с коротким ежиком русых волос. На нем были тонкий свитер, потертая джинсовая куртка, спортивные штаны и кроссовки. Не самый подходящий гардероб для середины марта, когда в тайге еще полно снега. Поеживаясь от озноба, он закинул на плечо вещмешок и встал в строй.

— Слушай сюда!.. Второй раз повторять не буду, язык не казенный. — Майор окинул свинцовым и одновременно скучающим взглядом прибывших. — Я называю фамилии. Вы подбегаете ко мне, еще раз называете фамилию, имя, отчество, год рождения, номер статьи, срок, начало срока, конец срока. Потом заходите в зону и ждете этап в накопителе. Все понятно? Не слышу!..

Строй ответил разнокалиберным мрачноватым согласием.

Дежурный лениво взял у инспектора первый конверт с наклеенной на нем фотографией и написанной фамилией. В конвертах находились личные дела прибывших по этапу осужденных.

— Милюков!

Молодой тощий паренек лет восемнадцати выскочил из строя. Ребра просвечивали даже через выцветшую болоньевую куртку. Товарищ Саахов из «Кавказской пленницы» сказал бы про него: «Оноцелетворяет собой смерть»

— Сергей Иванович, тысяча девятьсот восемьдесят восьмой…

— Фамилия, ё!!! Тебе трубы прочистить?

Конвойный пес недовольно зарычал, обнажив натренированные на каторжанах клыки.

— Ой, — смутился паренек, — Милюков… Сергей Иванович.

Он сбивался еще пару раз, забыв назвать начало и конец срока.

— Первоход!.. — усмехнулся стоявший в строю бывалый дядечка с татуировкой в виде огромного жука на правой кисти. — Ничего, трудно только первые три ходки. А потом — всё ништяк, привыкнет…

Перекличка заняла минут тридцать, «заезд» был невелик — двадцать четыре души. Некоторые осужденные, к слову, прибыли не с этапа, а возвращались в родную зону из тюремной больнички — она находилась в сотне километров от лагеря, в ближнем райцентре. Тем не менее старожилы точно так же резво выбегали из строя и рапортовали дежурному о прибытии. Статьи назывались самые разные — начиная от злодеяний в сфере экономики и заканчивая безобразиями в отношении жизни и здоровья мирных граждан. Один первоход намотал себе двадцать лет за убийство. Видимо, натворил что-то из ряда вон. Заработать по первому разу максимальный срок — надо сильно постараться. Вернее, почти максимальный, за которым следовало пожизненное заключение.

Последним майор вызвал парня в джинсовке. Тот, докладывая, ни разу не сбился.

— Кольцов. Евгений Дмитриевич. Тысяча девятьсот семидесятый. Статья сто одиннадцатая, часть четвертая. Срок пять лет. Начало срока — август две тысячи пятого, окончание — август две тысячи десятого.

«Явно не новичок», — отметил майор. Киллер одобрительно закивал мордой: «Будешь смирным — не укушу».

Дежурный сличил фотографию на конверте с оригиналом, убедился, что подделок нет, и кивнул на вторые, открытые ворота шлюза, ведущие в зону:

— В накопитель!

Пресловутый накопитель представлял собой огромную металлическую клетку, установленную сразу за парадным входом. Практически как в зоопарке. Только таблички не хватало: «Homo sapiens, человек разумный, водится везде…» Когда Кольцов присоединился к остальным, инспектор службы безопасности — седой прапор лет пятидесяти пяти, облаченный в лоснящийся старый ватник, — отпер дверь клетки и прокуренным голосом прокаркал:

— Выходим, строимся по парам! Мальчик с девочкой, ха-ха-ха…

Зэки, толкаясь, покинули накопитель и принялись выбирать себе соседа по строю.

— Ну что встали, как быки нассали?! — подбодрил балагур-вертухай. — Парами, я сказал, а не по трое. Кому не доходит через голову, постучимся в печень!

Дубинка на поясе инспектора была значительно длиннее своих собратьев фабричного производства. Наверное, именная или наградная, изготовленная по спецзаказу. Ладонь трепетно легла на рукоятку.

— Ой, Андреич, не гони жути, без тебя хватает мути… — отозвался вернувшийся из больнички зэк.

— Таким указчикам — хер за щеку, — беззлобно парировал прапор.

— Вот так всегда: считают как деньги, охраняют как золото, обращаются как с дерьмом.

Зэки вяло и вразнобой засмеялись.

Майор расписался в бумагах начальника конвоя, фиксируя, что пополнение принято, и небрежно махнул рукой: «Поехали!»

Колонна медленно тронулась в направлении штрафного изолятора под конвоем инспекторов безопасности. Первую «брачную» ночь новым сидельцам предстояло провести именно там, в ШИЗО, хотя они пока ни в чем не провинились. Просто так было удобнее начальству — переночуют на деревянных нарах, а завтра — в карантин, где получат постельное белье и робы.

По дороге осужденные зачарованно крутили головами, словно туристы, впервые попавшие в Диснейленд. Теперь это был их дом, и, естественно, всем хотелось знать, насколько он благоустроен и уютен. Из аттракционов встретилось лишь футбольное поле с сиротливыми островками прошлогодней травы и воротами без сеток. Правда, можно развлечься шопингом в небольшой лавке, сооруженной из стройвагончика. Если, конечно, на счету есть положительный баланс. А в остальном ничего неожиданного. Ни американских горок, ни пабов с «Макдоналдсами», ни бассейна с шезлонгами. Традиционные вышки по периметру с постоянно кемарящими на них автоматчиками, унылая промзона, пищеблок с неистребимым запахом гнили и хлорки, баня, карантин, мрачные жилые бараки времен пугачевского восстания, жаждущие ремонта, как алкаш утреннюю бутылку пива. Двухэтажный штаб с российским триколором на крыше… Одним словом, скучно, как на партсобрании. Но при этом относительный порядок — ни мусора, ни собачьих кучек, ни окурков. Белые поребрики вдоль газонов. На центральной аллее — наглядная агитация в виде плакатов кустарного производства. Видимо, сотворенных самородками-живописцами из числа заключенных. Талант у творцов был недостаточно велик, но художественные замыслы — несомненно благородны. Вот краснолицая девочка-мутант (то ли с косичками, то ли с рогами) протягивает костлявые ручонки, словно за подаянием. Надпись: «Я жду тебя, папа!»

А вот страшный, как романы Стивена Кинга, каторжанин в мятой робе. Приложив замшелую ладонь ко лбу, он с тоскою смотрит на тайгу. Слоган: «Найди свою новую дорогу». (Правильным был бы другой: «Сколько волка ни корми…») Еще один самодельный шедевр красовался на стене штаба — старуха Изергиль, она же Шапокляк, она же процентщица, жадно таращится на проходящих, словно некрофил на похоронную процессию: «Возвращайся домой поскорее, сынок!»

Процессу «перековки» зэков, надо полагать, помогали еще и лозунги, сохранившиеся с доперестроечных времен, словно наскальные рисунки в пещере неандертальцев: «Работа — обязанность, план — достоинство, перевыполнение — честь!»

— Это про какой план? — негромко спросил молодой Милюков у старшего соседа.

— Афганский. Реальная трава. С одной затяжки палубу качает…

«Качество продукции — верный путь ее реализации!» Это уже над воротами в промзону. Весьма актуально, учитывая, что основной продукцией, производимой осужденными, были ритуальные товары, проще говоря — гробы. Понятное дело — никто не купит некачественный гроб. Гроб выбираешь один раз и на всю жиз… в смысле — смерть. Помимо гробов промышленная зона выпускала в свет нехитрую деревенскую мебель — скамьи, столы, табуреты. Их даже экспортировали в другие регионы и ближнее зарубежье, пополняя скудный казенный бюджет. Кстати, своей «промкой» начальство искренне гордилось — во многих лагерях производство давно уже зачахло и заключенные маялись от безделья.

Еще несколько плакатов содержали цитаты классиков, посвященные перевоспитанию, любви к труду и ближнему своему. Наглядную агитацию никогда не снимали — специальный клерк из Управления исполнения наказаний раз в полгода приезжал в зону, проверял их наличие и с удовольствием поднимал стакан-другой «за четкое выполнение приказов и установок министерства».

Слегка не вписывался в воспитательную концепцию рекламный щит известного сотового оператора: «Ты лучший!» Телефоны в лавке не продавались, поэтому утверждение теряло всякий смысл. Здесь все лучшие. Один краше другого.

Над одним из бараков трепыхалась на ветру кумачовая растяжка с белой надписью в стиле «Окон РОСТА» Маяковского:

«Чем чифирь с ворами пить —
Жижицу вонючую,
Лучше в СДП вступить —
секцию могучую!»

— А СДП что такое? — прочитав лозунг, поинтересовался любопытный Милюков. — Партия какая, что ли?

— Секция дисциплины и порядка, — пояснил идущий следом старожил, вернувшийся из больнички. — Активисты там парятся, суки красноголовые… А ты поменьше спрашивай, не на экскурсии.

— Шире шаг! Кто не успел, тот отсосал, — поторопил прапорщик, за долгие годы заучивший весь арсенал немудреных зэковских шуточек.

Несмотря на запрет, Милюков все же обратился к конвойному:

— Товарищ начальник…

— Твои «товарищи» в овраге лошадь доедают, — перебил его веселый вертухай, — а я тебе гражданин…

— Гражданин начальник, а кормить будут? Три дня в поезде на сухом пайке.

— А чего б ты хотел? Севрюжины с хреном?

— Ну, не знаю, — стушевался паренек, — супчика, молока…

— Хочешь супчик, молочко — подставляй свое очко! — мгновенно срифмовал прапорщик и задорно рассмеялся.

Этап оценил актуальность поэзии и тоже заржал. Но секундой спустя рифмоплет, мужик, по сути, не вредный, серьезно пояснил:

— Вообще-то вы сегодня на довольствии не стоите… Но я скажу в столовой — что с ужина останется, вам принесут.

Зэки уважительно закивали.

В длинном, пропахшем потом и прелостью коридоре штрафного изолятора прибывших построили в две шеренги. Майор вышел на середину:

— Идущие по изоляции есть?

От строя тут же отделились стоявшие последними четыре человека.

— А кто это? — шепнул неугомонный Милюков.

— Петухи, — ответил какой-то эрудит, видимо, проходивший процедуру не в первый раз.

Майор кивнул конвойному, и тот проводил «голубков» в отдельную камеру.

— Это все? — Дежурный придирчиво осмотрел строй, подозревая, что кто-то еще скрыл свою сексуальную ориентацию.

Из второго ряда вышел парень в джинсовке, приблизился вплотную к майору и, глядя ему в глаза, негромко, но уверенно сказал:

— Осужденный Кольцов. Я — БС…[1]

Майор, не вдаваясь в расспросы, молча кивнул и, повернувшись к конвоиру, приказал:

— Этого во вторую. Одного…

* * *

— Здравствуй, Сереженька…

— Здрасте, теть Зин. Проходите.

— Мама-то дома?

— Дома, дома… Ма, тетя Зина к тебе.

Сергей Гагарин посторонился, пропуская женщину в коридор. Потом присел на табурет и принялся шнуровать форменные ботинки с высокими берцами.

— Ты на службу, что ли? — удивилась гостья. — Время-то уж…

— Вызвали… Кому-то не сидится спокойно. Придется положить.

— Ну и работа у тебя!

— Ага… Романтика. Мальчики по вызову.

Из комнаты вышла мать Сергея — Надежда Михайловна Гагарина, женщина предпенсионного возраста. Поздоровалась с гостьей. Сын, закончив со шнурками, поднялся, нацепил черный берет, посмотрелся в зеркало, поправив камуфляж с майорскими погонами.

— Все, ма, я побежал.

— Когда вернешься?

— Как получится.

— Хоть позвони.

— Хорошо… До свидания, теть Зин.

— До свидания, Сережа.

Майор исчез за дверью. Женщины прошли в комнату. Тетя Зина, или Зинаида Андреевна Образцова, полноватая дама пятидесяти с небольшим лет, заглянула к старой подруге без предупреждения, по пути домой.

— Сережка все такой же неугомонный. — Она присела на диван, положив на стол небольшой вафельный тортик. — Жениться-то не думает? Пора бы уж.

— Ой, не знаю, — то ли недовольно, то ли обиженно ответила Надежда Михайловна, — он все в войну не наигрался. В Чечню вот летом опять собирается. Мало ему одного ранения.

— Сумасшедший… Ладно б по приказу, но когда по собственной воле. Не понимаю… Надо, надо женить его. Сразу остепенится.

— Ему и здесь спокойно не сидится. Все подвигов подавай. Ну что это за работа такая — зэков усмирять?.. Кто ж за такого пойдет?

— Ну, работа тут ни при чем. Человек-то Сережка хороший.

— Еще как при чем… Какой жене понравится, если мужа по три дня дома не бывает, да еще под пули специально лезет.

Надежда Михайловна сходила на кухню, поставила чайник, нарезала домашний тортик. Подруги поболтали о всяких пустяках, обсудили погоду и последние городские сплетни.

Обе жили без мужей. Надежда Михайловна разошлась с супругом лет двадцать назад. Вернее, тот решил выбраться из глубинки в столицу, обосноваться там, а уж потом перевезти семью. Обосноваться-то обосновался, но про жену с сыном напрочь забыл. Нашел новую «ячейку общества», столичную, более комфортную. Второй раз выйти замуж Надежда Михайловна не смогла и растила Сережку одна. В итоге воспитала командира отряда специального назначения «Тайфун». А тетя Зина вообще никогда под венцом не была. Своих детей ей вполне успешно заменяли общественные.

Женщины сдружились на заре перестройки — судьба свела их в одной средней школе. Разумеется, они в ней не учились, а учили: Надежда Михайловна преподавала биологию, Зинаида Андреевна — литературу. Последняя одновременно являлась и завучем. Подход к вопросам педагогики, несмотря на дружбу, был у женщин различным. Первая слыла человеком добрым, предпочитающим в мягкой форме указывать ученикам на их ошибки в учебе и поведении. Вторая же сломала не одну указку о деревянные головы нерадивых оболтусов, стараясь вбить им (в прямом смысле слова) знания и хорошие манеры. Да и нормальных учеников не баловала, дабы не расслаблялись. Конечно, до травматических последствий дело не доходило — Зинаида Андреевна научилась точно рассчитывать силу удара. Руководство, прекрасно зная про «особенности» педагогического стиля учителя-словесника, в ее работу дипломатично не вмешивалось — показатели успеваемости в классах Образцовой были действительно образцовыми. (А может, боялись вмешиваться: сделаешь замечание — и получишь указкой по лысине!) По своим политическим убеждениям Зинаида Андреевна оставалась верной коммунисткой, до сих пор платила взносы в местную партячейку и не могла простить подлецу-перестройщику Горбачеву развала Советского Союза, считая его личным врагом.

Надежда Михайловна получала убогую учительскую пенсию и подрабатывала репетиторством. Зинаида Андреевна тоже оставила школу, устроившись в комитет по образованию при городской администрации. Там она отвечала за организацию летнего досуга подрастающего поколения, проще говоря — детские оздоровительные лагеря, которые в застойную социалистическую эпоху именовались пионерскими. Сразу после победы капитализма над пролетариатом лагерное движение практически сошло на нет, детишки остались без путевок, но сейчас взрослые опомнились и помаленьку возрождали это, без сомнения, важное дело. Дабы подрастающее поколение не слонялось целых три месяца по душному городу, а с пользой отдыхало, правильно воспитывалось и где-то даже приобщалось к общественно полезному труду. Ведь безделье еще никого до хорошего не довело. Места вокруг Тихомирска — областного центра, где проживали подруги, — по условиям и красотам не уступали раскрученным курортам. Чистые, пока еще не окончательно загаженные озера, реки. Живописные долины — островки в таежном море. Да и погода летом вполне курортная, бывает до тридцати по Цельсию в тени. В общем, есть где деткам разгуляться.

Первым восстал из пепла коммерческий лагерь при крупной лесозаготовительной компании. Путевки он продавал не только своим работникам, но и всем желающим. Естественно, по коммерческим ценам. Что вызывало негодование у родителей с недостаточным доходом, особенно бюджетников, не имеющих возможности выложить за путевку десять-пятнадцать тысяч. Городские власти поскребли по сусекам и отыскали копеечку на организацию альтернативного муниципального лагеря. Именно копеечку, даже не две. Цены на путевки отличались истинным гуманизмом, а многим и вообще доставались бесплатно. Соответственно и условия отдыха и оздоровления не дотягивали даже до одной звезды. Ни тебе кондиционеров в номерах, ни шведских столов, ни бассейнов, ни анимации.[2]

Обустройство и укомплектование лагеря поручили Зинаиде Андреевне Образцовой как заслуженному педагогу и просто ответственному человеку. Она взялась за дело активно, несмотря на откровенную нехватку финансирования. Вообще к своей профессии педагога она относилась трепетно, с душой, считая ее самой важной. Ведь именно педагоги наряду с медиками и военными отвечают за будущее нации. Здесь никаких указок не жалко…

Она бесстрашно напрягала строительные конторы на ремонтные работы, рынки — на качественные продукты, аптеки — на лекарства. Часами уговаривала знакомых учителей потрудиться летом вожатыми. Бесплатно потрудиться, только за кормежку и ночлег. Нашла хорошего директора, бывшего инструктора РОНО, прозябавшего на пенсии.

Первый сезон удался. Не на пятерку, но и не на «пару». Зинаида Андреевна через день приезжала в «Юнгу» (так назывался лагерь), лично контролировала работу педагогического состава и решала бытовые проблемы. Крупных ЧП за все три смены, тьфу-тьфу, не случилось, хотя среди детей было немало так называемых трудных. Городское руководство оценило усилия Зинаиды Андреевны: по итогам года премировало и поручило на будущий сезон вновь организовать работу «Юнги».

Собственно, сегодняшний визит к подруге был тоже косвенно связан с лагерем.

— Не знаю, что и делать, Надюша, — озабоченно сказала она, наливая чай. — Яков Леонидович на все лето к дочери в Крым уезжает внука нянчить, а вместо него — никого.

Яков Леонидович был тем самым инструктором РОНО, в прошлом году ставшим директором «Юнги».

— Придется самой… Больше никто не соглашается. Всем сразу денег подавай.

— Справишься?

— Я-то справлюсь, опыт остался. Все-таки пять лет в артековских лагерях. А вот с вожатыми и воспитателями просто беда. Прошлогодние уже не хотят, вдоволь накушались, а новых где взять? Через два месяца заезд, а у меня четыре отряда без педагогов.

— Да, за «так» сейчас никто шагу не ступит.

— И не говори, подруга… Хотя, спрашивается — чем плохо? Воздух, питание, озеро. Курорт! Народ за такое сам деньги сумасшедшие платит. Да еще и летит за тридевять земель в какую-нибудь Турцию. А тут даром и под боком! Мало того, я еще по пятьсот рублей зарплаты выбила! Конечно, я понимаю, ответственность большая: за детьми следить — не грибочки собирать. Но это ж дело благородное. Государственное, можно сказать!

— Ой, Зин, да кто нынче о государстве думает?! — Надежда Михайловна взяла кусочек торта. — Себя бы прокормить.

— Послушай… может, возьмешь отрядик? Самый младший хотя бы… И мне полегче, и ты отдохнешь…

Надежда Михайловна слегка растерялась. С одной стороны, отдых действительно не помешал бы, а с другой… Какой же это отдых, если каждую минуту думать — чего бы с детьми не стряслось. Ответственность огромная. А ей нервничать нельзя: давление, как мячик по полу, скачет. Правильно говорят: для одних — курорт, для других — суровые будни.

Почувствовав, что подруга колеблется, Зинаида Андреевна продолжила уговоры:

— Там ведь, Надюш, ничего сложного. Девочка после педучилища справится, а уж с твоим-то опытом!.. За дисциплиной следить, кружок какой-нибудь организовать, самодеятельность там…

— Я-то, Зин, не девочка… Седьмой десяток… А детишки современные, сама знаешь, не сахар…

— Понимаю, Надь, понимаю… Я помогу, если что… Хотя бы одну смену. Выручи, а?..

— Не знаю я… Давай так. Я поищу кого-нибудь. Не найду, тогда уж сама… Хорошо?

— Ой, да конечно!.. — обрадовалась Зинаида Андреевна. — Ты не представляешь, как мне поможешь. Нашим шишкам ведь не докажешь ничего, они команду дали, а дальше дело твое… Вожатых, где хочешь, там и бери. А нормальных людей сейчас днем с огнем…

— Да, Зин… Нормальных мало…

* * *

Разместив новых гостей, майор Проценко поспешил в штаб — доложить руководству о пополнении. Это была обязательная процедура. Хозяин, или, говоря традиционным языком, начальник, должен был знать, сколько сидельцев прибавилось в зоне, чтобы до утра решить все бытовые вопросы, связанные с их благоустройством.

Хозяина звали Николаем Филипповичем. Фамилия, доставшаяся ему от пращуров, на удивление точно соответствовала выбранному ремеслу — Вышкин. Подполковник внутренней службы. До высокой должности хозяина он дошел честно, с самых прапорских низов. Причем без подленьких интриг, подсиживаний и волосатой руки в верхах. Поэтому Николай Филиппович пользовался у обитателей колонии если не авторитетом, то, по крайней мере, уважением. Это при том, что зона была «черной», осужденные жили здесь по воровским законам, а администрация особого влияния, в отличие от «красных» зон, не имела.

Проживал Вышкин, как и большинство персонала колонии, в небольшом поселке с засекреченным названием Потеряхино-2 и каждый день наматывал на спидометре служебных «Жигулей» сорок верст в оба конца. (Видимо, существовало еще Потеряхино-1, но никто из зэков не знал где и узнавать не собирался.) Жена хозяина трудилась на местной почте, пасынок учился в школе, а старший сын, от первого брака, окончив институт, перебрался к невесте, в Екатеринбург, где пытался наладить мелкооптовый бизнес.

В прошлом году Вышкину стукнуло сорок четыре года. Двадцать три из них были отданы благородному делу — ограждению провинившейся части населения от некоторых благ цивилизации. Осенью, когда исполнится сорок пять, он сможет с чистой совестью выйти на пенсион и тоже перебраться с семьей в Екатеринбург. Найти спокойную работенку в частной охранной структуре и жить без нервотрепки в свое удовольствие. Сын обещал помочь с обустройством. А в Тихомирске — никаких перспектив. На одну пенсию не протянешь, а оставаться в колонии на должности не хотелось. Устал он от забот лагерных, унылого пейзажа и собачьего лая.

Сейчас, за полгода до славного юбилея, самой главной задачей Вышкина было продержаться без чрезвычайных происшествий и катаклизмов в зоне. Чтобы ушлое начальство из управления не уволило сгоряча без пенсиона. У Николая Филипповича до сих пор висело не снятое «неполное служебное». В прошлом году двое заключенных ухитрились удрать из лагеря почти как в фильме «Джентльмены удачи». В цистерне с водой. Один аморальный водитель приплачивал зэкам, чтобы те по-тихому грузили в его водовоз строительные материалы из промзоны — коттедж возводил на огороде. В очередной раз двое свободолюбивых мужичков вместо досок и гвоздей погрузились в цистерну сами. И не просто спрятались, но и воды по пояс закачали. На выезде из зоны машины не досматривают, а просто прикладывают специальный датчик, реагирующий на удары сердца. Наука на страже свободы. Но наука не учла, что вода заглушает удары и датчик при этом безбожно врет… Поймали мужичков через две недели — в Потеряхино-2 прятаться негде, а до Тихомирска они добраться не смогли. Через тайгу идти не рискнули, а единственную трассу местная милиция и внутренние войска перекрыли на совесть. Шмонали не то что каждую машину — даже велосипеды. Но от серьезного взыскания Вышкина это не спасло. А что такое «неполное служебное соответствие»? Почти край. Любая, даже мелкая, провинность — и ты на свободе. Без выходного пособия и пенсии. А пенсию получить хотелось. Даже не из-за денег — деньги там смешные, а из-за принципа. Столько лет проходить в погонах, угробить здоровье — и в итоге остаться без пайки хлеба и миски баланды! Будет очень обидно и несправедливо. (А так — две тысячи рублей, льготный проезд в автобусе. Что еще нужно, чтобы спокойно встретить старость?)

Последний месяц приходилось особенно трудно. Первый зам — по безопасности и оперработе — слег с межпозвоночной грыжей в тихомирской больнице минимум на полгода. На замполита, вернее, заместителя по кадрам и воспитательной работе, особо полагаться не приходилось. Замполит, он и есть замполит, а пьющий замполит — это вообще трагедия шекспировской пробы. Поэтому вторым лицом в колонии сейчас был Федор Васильевич Гладких — начальник оперативного отдела. Этот тридцатичетырехлетний майор отвечал за оперативную работу в зоне, то есть за раскрытие и предотвращение преступлений. Говоря альтернативным языком, был кумом. В общем, подполковнику Вышкину приходилось крутиться за троих.

Когда помдеж Проценко переступил порог начальственного кабинета, он застал обоих отцов-командиров за игрой в самодельные шахматы. Хозяин вообще неровно дышал ко всякого рода зэковским поделкам — весь его офис был заставлен подобными сувенирами, словно музей примитивного искусства. На стенах висели деревянные резные иконы и картины романтико-любовного содержания, на специальных полочках пылились чеканные портсигары и всевозможные шахматы, шкатулки и блюда. На подоконнике грелись на солнышке расписные фигурки из хлебного мякиша — традиционные тюремные и зоновские игрушки. Венчало экспозицию метровое распятие, вырезанное из дуба. Прямо над страдающим Иисусом висел сохранившийся со времен развитого социализма богохульный лозунг «Наша цель — не наказание, наша цель — исправление». Богохульный, конечно, в связи с распятием. Но Вышкин как материалист-атеист на подобные пустяки внимания не обращал.

Доложив о пополнении, Проценко поставил начальство в известность о прибытии в лагерь Кольцова. Помещение в общую зону осужденных сотрудников органов внутренних дел — случай крайне редкий, для таких «заблудших овец» есть специальные «закрытые санатории» в Нижнем Тагиле и в Печоре. Ничего, кроме головной боли, администрации такие постояльцы не приносят.

— Кто он? Прокурорский или мент? — уточнил Гладких.

— Не знаю, я не вскрывал конверт. — Проценко протянул Вышкину личное дело Кольцова. Тот нацепил очки, взглянул на фотографию, затем вскрыл конверт и бегло просмотрел бумаги.

— Мент… Районное оперативно-сыскное отделение. Из Питера. Так… Что тут в приговоре?.. Драка на почве личных неприязненных отношений, тыры-пыры, нанес удар кулаком в лицо, тыры-пыры, потерпевший скончался от закрытой черепно-мозговой травмы, полученной в результате падения. Потерпевший, кстати, тоже бывший мент, из его же отдела, уволенный из органов по собственному за полгода до случившегося…

— Может, «крышу» не поделили? — предположил кум, который давно уже отвык чему-нибудь удивляться.

— Выясним… Почему его УФСИН[3]к нам отправил, а не в Тагил? Мест, что ли, не было?! Это ж ни в какие приказы не лезет!

Николай Филиппович пролистнул еще несколько страничек.

— Ага, понятно… Он тоже уже уволился… За неделю до драки. И тоже по собственному.

— Скорей всего, задним числом… — скептически хмыкнул Гладких.

— Не исключено. А в УФСИНе особо не разбирались. Формально — гражданский, и будь любезен на общих основаниях… Бардак! А ты теперь, как хочешь, так ему безопасность и обеспечивай! Я вообще удивляюсь, как его на этапе не порвали!

— Могли не знать, что БС.

— Зато теперь знают!..

— Я его пока отдельно посадил, — поспешил доложить Проценко. — Но в карантине персональных хат нет, а в отрядах — и подавно.

— Тьфу ты! — Хозяин порывисто встал из-за стола, зацепив шахматную доску и свалив фигуры. — Не успели по Колыванову отписаться, а тут новый геморрой!..

Беднягу Колыванова закололи заточкой спустя месяц после осуждения. А перед этим сделали из него Элтона Джона. И только потому, что в молодости тот имел неосторожность подать документы в школу милиции, но завалил экзамен по истории. Убили его, разумеется, не из-за скверных знаний истории отечества, а из-за подлых намерений стать ментом. И сокрытия сего постыдного факта от сидящей интеллигенции. Но от интеллигенции ничего сокрыть нельзя…

Кто загнал Колыванову заточку под ребро, естественно, установить не удалось, но все руководство получило по «строгачу», а начальник отряда, в котором числился убиенный, был понижен в должности. Сел же Колыванов за сопротивление работникам милиции — подрался с соседом, а когда за ним приехал наряд, навалял и ментам, и их машине. Но этот благородный — с точки зрения блатных — поступок не спас несчастного от жестокого, но справедливого возмездия.

А Кольцов — тот вообще десяток с лишним лет с ментовской ксивой и казенной пушкой проходил. Да завтра от каждого отряда очередь выстроится с заточками! Если, конечно, он вообще доживет до рассвета. И это за две недели до «Дня лагеря»! Ежегодного праздника, проводимого администрацией, на который съедутся уважаемые гости из областного управления исполнения наказаний и прочий чиновный люд из Тихомирска! Вообще-то проведение культурно-массовых мероприятий такого рода в зонах строгого режима запрещено, но Вышкин игнорировал этот запрет, поскольку во время праздника всегда легче решать «неудобные» вопросы, нежели в рабочем порядке.

— Я сегодня же поговорю с Кольцовым, узнаю, что там за история с дракой. — Кум тоже поднялся из-за стола.

— После карантина посадишь его к активистам, в первый отряд, — приказал Вышкин Проценко, — и помалкивайте пока… Хотя все равно узнают…

«Не дадут, ну не дадут спокойно до пенсии дотянуть! Коз-лы!..»


Покинув кабинет начальника, Гладких не стал вызывать Кольцова, как обещал. В ШИЗО с ним ничего не стрясется, а сегодня лучше навести справки. В личном деле много не вычитаешь, а к беседе желательно подготовиться. Тем более что разговор пойдет не только о трудовой биографии.

Он спустился вниз, в дежурную часть, где имелась междугородняя связь, и принялся дозваниваться в «колыбель трех революций».

* * *

Утром этап повели в баню — смывать позорное прошлое. Перед этим всех добросовестно прошмонали и отобрали запрещенные вещички. Наголо, как смакуют в дешевых сериалах, никого не брили. Вернее, брили, но строго по желанию — за отдельную плату зэк-парикмахер предлагал модельную стрижку.

После бани, выдав белье и робы, новичков повели в карантин, где вручили матрасы с подушками. В карантине им предстояло прожить пару недель, так сказать, адаптироваться к местным условиям, часовому поясу и климату.

С Кольцовым никто разговоров не заводил, хотя все видели, что посадили его отдельно и даже не с петухами. Но пока до него просто никому не было дела. Самим бы нормально устроиться. К тому же на этапе полно первоходов, запуганных в следственных изоляторах жуткими байками о нравах в лютых зонах, особенно «черных». Свою бы задницу уберечь!..

Разумеется, из общей массы выделялись ребята с синюшными наколками и характерным жаргоном, но они пока не цепляли новичков, предпочитая «обнюхиваться» друг с другом. Накануне, как и обещал прапор, всем принесли остатки ужина (макароны, хлеб и соль). Ужин поделили поровну, без учета прошлых заслуг, что многих новобранцев удивило.

Около полудня пополнение вновь построили и повели в штаб — знакомиться с хозяином. Перед штабом стоял жестяной рекламный щит. Он рекламировал распорядок дня. «Подъем, зарядка, помывка, заправка постели, завтрак, уборка территории… Вечерняя поверка, отбой». Судя по сильно облупившейся краске на щите, распорядок не менялся веками.

Специально обученный зэк-нарядчик еще раз взял всех на карандаш, особо интересуясь гражданской профессией, — нет ли случаем музыкантов, художников, поэтов, на худой конец — сварщиков?.. Поэты попадались через одного («Сердце кровоточит — она меня не хочет», «Сквозь чугунную решетку член повесил голову — принесите мне картошки, умираю с голоду»). К Кольцову писарчук не подошел. Вернее, не успел подойти, потому что на крылечко штаба выглянул майор, громко назвал фамилию бывшего сотрудника органов и кивком велел следовать за ним.

На дверях кабинета вместо таблички с должностью и званием висел полезный совет: «Стучите, и мы поможем», из чего Кольцов сделал вывод, что здесь обитает кум, или начальник «оперетты» — оперативной части. Советы, аналогичные дверному, висели и на стенах. И, как многое в этой зоне, отличались особым изяществом: «Запомни сам, скажи другому: путь в оперчасть — дорога к дому», «Помни: не сдашь ты — сдадут тебя!»

Других ценных советов Кольцов прочитать не успел, вспомнив указание прапора — при вызове к любому начальнику докладывать строго по форме.

— Осужденный Кольцов. Евгений Дмитриевич. Статья сто одиннадцатая часть четвертая, срок пять лет, начало срока…

— Да знаю, знаю, — дружелюбно прервал его хозяин кабинета, кивнув на стул, — присаживайся.

Кольцов сел на указанное место.

— Ну, давай знакомиться. Моя фамилия Гладких. — Майор распечатал пачку сигарет. — Федор Васильевич. Начальник оперативной части. Угощайся…

— Благодарю. — Осужденный взял сигарету.

— Ты ведь тоже опер? Верно? — Майор положил твердую ладонь на личное дело Кольцова.

— Бывший.

— Все равно, коллеги, можно сказать. Как устроился?

— Пока никак. Матрас получил. А вот костюмчик маловат.

— Поменяем… Я вот дело твое полистал, — улыбнулся кум, — ты вроде на хорошем счету был, две командировки в Чечню… Чего ж тебя к нам-то определили? Ладно б ты десять лет назад из органов ушел. А тут практически сразу после увольнения. Не знаешь, почему?

— Видимо, не было мест, — усмехнулся Кольцов.

— Места там есть всегда… А что за драка у тебя приключилась?

— Вы ж читали приговор.

— Слушай, Жень, я вообще-то тебе помочь хочу. Как своему. За этим и пригласил. У меня дел и без тебя хватает, поверь… За руку не держу — можешь гулять. Только хорошо, если до ужина протянешь… Так что там за драка? Приговор приговором, а как на самом деле было, только ты знаешь.

Федор Васильевич подошел к окну, выглянул во двор и задвинул желтоватые, крепко прокуренные занавески.

— Да, в общем, так и было, — спокойно ответил Кольцов, подняв глаза на кума, — убивать не хотел, а в рожу дал за дело. Боец этот назанимал у всего отдела денег и давай бегать. А со мной случайно в городе пересекся. Я высказал «фи». Потом хотел в отдел притащить. Слово за слово, он брыкаться начал… Пришлось успокоить.

— Неплохо успокоил!

— У меня разряд по боксу. Но я несильно вроде приложил. А он, хиляк, сразу на землю, да башкой о поребрик. В больнице кончился. Я не отпирался. Чего отпираться, там свидетелей пол-улицы.

— Ну, насчет «несильно приложил» ты не скромничай. — Федор Васильевич решил, что пора показать свою осведомленность. — Опыт-то у тебя большой! И навыки свои не только на ринге развивал.

Накануне Гладких дозвонился до кадровика питерского райотдела, где служил Кольцов. Лучше, конечно, было бы потолковать с кем-нибудь из непосредственного начальства, но на месте как на грех никого не оказалось. Кадровик же привык сглаживать углы. Но этот вроде не сгладил. Подтвердил, что да, Кольцов сел за дело, и к этому все и шло. Мол, в прокуратуре на него лежала пачка материалов, посвященных неправовым методам в оперативно-розыскной деятельности, в основном рукоприкладного характера. Грязный Гарри. Хотя его предупреждали, наказывали выговорами и вели профилактическую работу, о чем есть отчет. Но урок не впрок. Как говорит «зенитовский» форвард Кержаков — бил, бью и буду бить!.. Правда, за дело. В принципе, и коллегу бывшего тоже за дело. Еще тот гусь, действительно «кидальным» бизнесом занялся.

Кадровик очень удивился, узнав, что Кольцов попал не в спецзону. Он выдвинул предположение, что родственники убиенного были крайне недовольны мягким приговором и могли «похлопотать» в УФСИНе. А в целом мужик нормальный. Не оборотень. Да, контуженный чуток на голову, но личной выгоды из этого не делал. Жил с матерью. Есть дочь-школьница от первого брака.

Информация о «неправовых методах» оказалась для Гладких совсем не лишней, и он не пожалел, что потратил время на звонок в Питер.

— Говорят, ты и на службе народ прессовал. Начальство отписываться не успевало.

— Крайне редко. И ничего личного — только бизнес. Я имею в виду: исключительно в интересах службы.

— Ну, в тридцать седьмом тоже всех лупили «в интересах службы»… — хмыкнул Гладких. — От этого, знаешь, не легче…

Кольцов не ответил: насчет тридцать седьмого кум прав, но убийства раскрывать — не лекции читать. Особенно когда дилетанты-демократы почти полностью перекрыли кислород, прикрываясь красивыми словами о сближении с Европой. Кольцов искренне считал себя правым и, если был убежден, что перед ним душегуб, место которому за решеткой, не особо стеснялся, отбивая ему рога. Если, конечно, душегуб не понимал добрых слов и начинал паясничать. Но по беспределу, ради удовольствия, народ не прессовал. Впрочем, здесь, на зоне, это всем было «до сиреневой звезды».

Гладких угадал направления мыслей бывшего коллеги:

— С таким багажом да в наш вагон… Хреновато.

Он поведал историю с Колывановым. Кольцов, естественно, не хлопал в ладоши после услышанного и не кричал «браво». Кум продолжал вводить в курс дела, рисуя разноцветные радужные картины.

— Тебе уже сказали про нашу зону?

— Кое-что… «Черный ход», воровская движуха… Насрать! — Кольцов раздраженно затушил окурок о дно тяжелой стеклянной пепельницы.

— Ну, ты тут не геройствуй, — предупредил Гладких, — таких героев от стены отскабливаем. Или из тумбочек по частям вынимаем. Сидеть тебе здесь не день и не два… А зона у нас действительно воровская. К сожалению… Мы пытаемся, конечно, изменить ситуацию, но пока не очень успешно. Ты вообще представляешь, что значит воровская зона?..

— Примерно. Не на стройке работал.

— То-то и оно, что примерно… — притворно вздохнул Гладких. — Но я введу тебя в курс дела. Так сказать, для общего развития и понимания стратегии текущего момента.

Кум уселся за свой стол и закинул ногу на ногу.

«Здравствуй, дружок. Сейчас я расскажу тебе сказку про исправительно-трудовую колонию строгого режима имени…»

— Последние пять лет зоной рулил некий Паша Клык. Московский вор в законе. Я его не застал, но говорят, господин строгих понятий. Вор всесоюзного значения. Откинулся в прошлом году. Но оставил после себя смотрящего, или на их языке — положенца. Пока не «законника», но личность весьма авторитетную в их кругах. Кликуха — Витя Сумрак. От фамилии Сумароков. Но он и по жизни — сумрак. Даже мрак. Отморозок, хочу сказать, законченный. Чуть постарше тебя, сейчас ему тридцать восемь. Сел еще до перестройки в восемнадцать лет. И больше не выходил, прикинь… Получал довески. За участие в массовых беспорядках, за организацию бунтов. За побег. В общем — жизнь удалась… Волчара. Резкий, как гороховый суп. Зона ему — дом родной. В прямом смысле. На воле его никто не ждет, да он туда и не стремится. Чего ему там делать? Он уже и жить-то нормально, наверное, разучился. Боксер, кстати, тоже. По два часа каждый день грушу в зале молотит.

— А сел за что?

— Примерно за что и ты. Удачно подрался на танцах. С тяжкими телесными последствиями для потерпевшего. Четыре года строгого режима. А здесь попал под правильное влияние… Воспитали паренька в нужном русле. А он теперь доверие оправдывает. Понятия блюдет… Вот месяц назад вору ладонь раздробил. Лично. Ломиком. Тот пачку сигарет скрысил. Не мужику, не чухарю сраному, а вору, прикинь! И никто не дернулся. Потому как и на воле его блатные уважают, и в зонах.

— Ну а вы что?

— А мы его даже в ШИЗО посадить не можем. Зона взбунтуется или голодовку объявит. Сразу демократы забеспокоятся, комиссии всякие налетят. А нам оно надо?.. Но самое для тебя поганое, что ментов он ненавидит. Еще с первой судимости. Говорят, во время бунтов двоих наших подрезал, да не доказали… Я к чему это тебе рассказываю, Женя… Мы все-таки из одного окопа, как Шарапов говорил. Помогать друг другу должны. Я вот тебя хочу с активистами посадить, в первый отряд. Там тебя прессовать не будут, они на УДО[4]метят, лишние разборки им ни к чему… Ну, конечно, и от тебя кое-что потребуется…

Кольцов уже догадался, куда клонит начальник оперчасти. И особо не удивился, потому что еще совсем недавно был в его шкуре. Ну или почти в его. И тоже предлагал знающим людям свою дружбу.

— Хочешь, чтоб постукивал? — Он кивнул на лозунг про дорогу к дому.

Гладких укоризненно поднял палец, реагируя на неполиткорректное слово «стучать»:

— Помогал…

— Ага… — кивнул Кольцов. — Дровишек в баню потаскать, пол в кабинете вымыть… Слушай, коллега, давай не будем держать друг друга за пионеров, ладно? Хочешь подписку взять, так и объясняй. Стесняться не надо. Я не пацан, пойму. Сам народ вербовал.

— Ну, допустим…

— За предложение помочь, конечно, спасибо. Только, ежели меня зарезать захотят, то зарежут, хоть ты меня прапорами с собаками обставишь. А в стуке уличат, так и вообще, без вариантов. Насчет же окопа так скажу — извини, но теперь я в другом. Поэтому «барабанить» не буду.

— Но ты же опер! — с пафосом надавил кум. — Всю жизнь этих волков давил! А сейчас в кусты?!

— Так я теперь тоже волк. Вроде как…

— Ты не спеши пока… — Гладких не скрывал своего недовольства. — Пара дней еще есть. Я ж тебя не прошу специально базары подслушивать и в разборки зэковские влезать. Так, если случайно где-то что-то услышишь… А насчет безопасности не переживай: надо будет — обеспечим.

В последнее Кольцов не очень поверил, кум не волшебник. Пусть про защиту лопушку молодому грузит.

— Ничего я не услышу… Глухой. В Чечне контузило.

Это было сказано таким тоном, что кум сразу понял: дальнейшие уговоры бесполезны. Добрые уговоры. Гладких поднялся из-за стола.

— Ладно, ступай, — махнул он рукой, — Но, если вдруг надумаешь… Всегда рады. Кол-лега. Здоровья тебе. Крепкого.

Когда Кольцов скрылся за дверью, начальник «оперетты» сорвал трубку местного телефона и приказал дежурному:

— Шамаева ко мне! Из четвертого отряда.

Федор Васильевич был откровенно огорчен. Он не предполагал, что с бывшим опером возникнут какие-то проблемы. Практически все осужденные менты, попавшие на общую зону, безо всяких капризов давали подписку о сотрудничестве, понимая, что им грозит в случае отказа. Видимо, этот ухарь и вправду контуженный. Ничего, вылечим. Есть верное лекарство — кулакаин.

В отличие от хозяина, мечтавшего о спокойствии в зоне, кума плавное течение жизни не устраивало. Отчасти в силу служебной необходимости — от него требуют раскрывать преступления, а значит, добывать оперативную информацию, которая в тихой воде не всплывет. Стало быть, воду надо баламутить, чтобы поднять всю тину со дна. Сталкивать народ лбами, провоцировать на активные действия. Тогда появится результат и, соответственно, показатели.

Но главное, что служебная необходимость начинала постепенно перерастать в неслужебную. Своего рода производственная деформация. Гладких уже не представлял свою жизнь без интриг, игрищ, комбинаций, «мутиловок». Ему постоянно надо было с кем-то бороться. Он получал от этого почти животное наслаждение, как поэт от удачно найденной рифмы, а наркоман — от долгожданной дозы. При отсутствии борьбы начинались ломки. Пока без пены изо рта, но довольно мучительные. Самое страшное, что Федор Васильевич искренне считал себя высоким профессионалом и мастером. Не Штирлиц, конечно, но партии разыгрывать умеет. И еще какие партии! Учебники писать можно. Все-таки скоро десять лет как этим живет.

Поэтому отказ какого-то новичка он воспринял как личное оскорбление. И, естественно, решил доказать общественности, что он не «кузнечик зеленый» и не зря носит майорские погоны. Рано или поздно этот герой приползет к нему на карачках с подпиской в зубах и будет готов сдать даже родную маму, невесту или кто там у него есть. Иначе сам станет невестой. Методов убеждения хватит.

В тихомирской колонии Гладких действительно трудился не так давно, всего полгода. До этого служил в Иркутской области. И никому не рассказывал, что истинной причиной перевода в другой регион были все те же шпионские игрища. Он заигрался, перемудрил, ситуация вышла из-под контроля, что привело к массовым беспорядкам в колонии со всеми вытекающими отсюда колото-резаными и черепно-мозговыми последствиями. Начальник лагеря, догадавшийся, что волнения возникли не на пустом месте, а ввиду комбинаторских способностей кума, вызвал последнего и предложил по-хорошему искать новое место, пообещав оказать протекцию и снабдить отличными характеристиками. В случае же отказа пригрозил позорным выдворением из Системы, а то и судебным преследованием.

Подходящая вакансия нашлась в тихомирской колонии. И хотя до Тихомирска было далековато, Федор Васильевич прихватил жену с ребенком и немедля перебрался на новое место. Его хорошо встретили, вручили ключи от служебной квартиры в Потеряхино-2 и благословили на честный труд. Пока он трудился без нареканий, хотя и не сходился в вопросах воспитания с хозяином. Но хозяину было важнее, чтобы место кума вновь не оказалось вакантно, поэтому в жесткую конфронтацию с Гладких он не вступал.

Через пять минут в кабинет уверенно постучались. Это был вызванный осужденный Казбек Шамаев по кличке, разумеется, Шаман. Посланец дружеского Закавказья. Уселся он за уличное ограбление, совершенное в столице, куда приехал с неофициальным и недружеским визитом. На гастроли. Был словлен сознательными трудящимися по горячим следам и честно получил свои пять лет. Срок истекал в сентябре этого года, и Казбек уже готовил «дембельский альбом», мечтая о начале новой жизни. Он забудет о прошлом, пойдет на фабрику или в совхоз, заведет семью. И в зону больше не вернется. Потому что грабить теперь будет исключительно осторожно, в основном по ночам, как все мужчины его тейпа. Он еще молод, всего тридцать. И у него вся жизнь впереди.

Но радость от скорого дембеля омрачало одно «но». Которое в настоящую минуту вызвало его в кабинет. В сейфе у «но» хранилась некая позорная бумажка. Подписка о негласном и добровольном сотрудничестве. Написал ее Шаман после недельного пребывания в ШИЗО, где прежний кум со своими операми обрабатывал его спину и внутренние органы специальными массажерами из жесткой резины. Пришлось сделать нелегкий выбор между здоровьем и горской честью. Казбек выбрал здоровье. И его можно понять: здоровье не вернешь, а честь, в принципе, можно. Но перед тем, как письменно признаться в любви к администрации и доказать, что эта любовь идет от сердца, Шамаев прохрипел, отхаркиваясь кровью, где спрятана общаковая наркота. То есть совершил косяк — проступок, недостойный почетного звания бродяги. За это Казбеку грозило суровое наказание — смертная казнь через заточку.

Но, если уж быть до конца объективным, к Шаману применялись не только методы устрашения. В случае, если он добросовестно послужит делу исправления оступившихся, Казбеку пообещали «удочку» — условно-досрочное освобождение. Мелочь, но приятно.

Само собой, этот порочащий репутацию факт был скрыт от лагерной общественности. Поэтому Шаман пользовался в лагере кое-каким авторитетом, особенно среди земляков-кавказцев. Мало того, вышедший недавно на волю Паша Клык доверил ему присматривать за карантином. У каждого авторитетного бродяги имелся свой объект для присмотра. Шаману достался карантин. Сумрак не стал тасовать министерские портфели, чтобы не вносить раздрай в зоновский истеблишмент, и оставил Казбека при должности.

С Сумраком у Шамана отношения исторически не сложились. И вовсе не из-за национальности или вероисповедания. Никакой ксенофобии. Это в большинстве — вторично. В глубине тонкой восточной души Казбек рассчитывал, что Клык оставит положенцем именно его, а не этого вышибалу. И горько переживал по поводу случившегося, пуская по ночам скупую слезу в ватную лагерную подушку. Один раз попробовал выступить с протестом. Правда, все вышло спонтанно, без предварительной подготовки. Как-то, перепив контрабандного спирта, Шаман решил повоспитывать работягу-мужика. И не только обидным словом, но и делом. Надо сказать, что Казбек здоровьем обижен не был, с десяти лет занимался вольной борьбой, поэтому даже в крепком подпитии имел явное преимущество. Избиение остановил появившийся положенец. Разгоряченный Шаман с криком «Да кто ты такой?!» попытался схватить Сумрака за шею, но нарвался на добротный удар кулаком в «витрину». Не дав кавказцу опомниться, Витя сорвал со стены барака огнетушитель и разрядил в него весь запас пены. Потом велел «торпедам» — крепким «шестеркам» — увести Шамана в койку, отсыпаться. С пьяным — никаких разборок. На следующий день Сумрак собрал блаткомитет — совет старейшин и устроил третейский суд. Сначала избитый мужик рассказал, как было дело. Так и так, после отбоя притащился пьяный Шаман и учинил беспредел. Потом слово дали обвиняемому. Шаман ничего объяснять не стал:

— Бухой я был… Не помню ни хрена.

Положенец, ухмыляясь, посмотрел ему в глаза:

— А тебя ж вчера поимели, Казбек… Ты теперь у нас петушок…

— Ты чего, Сумрак?! Не было такого!!

— Значит, кое-что помнишь?..

— Не путай рамсы! — Шаман попытался перейти в нападение. — Мужик пургу гонит!

— Пока ты гонишь… Не баклань…

Витя подошел к понурившемуся Казбеку и отвесил ему звонкую оплеуху. Оскорбление — дальше некуда. Ответить Шаман не посмел, его бы тут же, на месте, приговорили и привели приговор в исполнение. Но обиду смертельную на положенца он затаил. И теперь активно подыскивал момент для свержения обидчика с трона. А момент настанет, когда Сумрак сам совершит какой-нибудь позорный косяк и лишится власти. И к этому надо стремиться. Этому надо поспособствовать. Но в открытую войну пока не вступать. «Мы по-прежнему кореша, Сумрак. За тебя и в огонь, и в воду! Мамой клянусь!»

Прежний кум аккуратно подшил подписку Казбека в личное дело, которое впоследствии было передано Федору Васильевичу по наследству. Гладких, как человек творческий и практичный, тут же наладил со смотрящим за карантином контакт. И тоже намекал на условно-досрочное освобождение и возвращение подписки. Казбек был вынужден контачить. Не сказать, что с особой радостью. Правда, общий интерес с кумом у него имелся. Начальник оперчасти также не испытывал нежных чувств к Вите Сумарокову и грозился со дня на день лишить того воровской власти. Каковы причины этой неприязни, Казбек не знал, но ему это было и не важно. Важно, что он сумеет рассчитаться с положенцем за обиду.

Сейчас его узкие глаза не светились счастьем. Был же договор с кумом — не встречаться в кабинете. Объясняй потом братве, что ты тут делал.

— Заходи, Казбек.

Гладких закурил, но угощать сигареткой помощника, в отличие от Кольцова, уже не стал — на всех табака не напасешься. Шамаев остановился рядом со стулом, но без разрешения не садился.

— Присаживайся… Как дела?

— Как на Марсе. — Смотрящий за карантином сел. — Следы есть, а жизни никакой. Начальник, мы ж договаривались, чтоб не в кабинете… Братва не поймет.

— Будут спрашивать, скажешь, что вызывал по поводу этапа… Собственно, так оно и есть. Короче, на этапе мент бывший. — Кум протянул Шамаеву фотографию. — Десять лет отмолотил в погонах. Сел по сто одиннадцатой, четвертой. Борзеет, однако. Сейчас он на карантине. Карантин — твоя грядка. Вечерком сходи, проведай. Объясни, что здесь не санаторий МВД… Только не перестарайся.

— Может, под хвост его?[5]

— На твой вкус, — ухмыльнулся кум, прикинув, что рано или поздно мента все равно отпетушат. — Главное, без тяжелых юридических последствий.

— Понял, сделаю…

— Характеристику на тебя я подготовил. Комиссия через месяц. Если все будет хорошо, в июле приедешь домой.

— Спасибо… Хотя у меня в сентябре — и так «звонок».

— Не понял, тебе УДО не надо?!

— Не-не, надо…

Шаман вернул фотографию Кольцова и, понизив голос, поинтересовался:

— Что с Сумраком? Когда уберешь?

— Когда ты узнаешь, где общак.

— Пока не могу… Сумрак осторожный.

— Так ты старайся. Надеюсь, к приезду комиссии он проколется.

Речь шла об общаке — воровской казне. Паша Клык, выходя на волю, оставил его положенцу, и только тот знал, где он хранится. А зоновский общак — это не мешок семечек. Это масса положительных эмоций, иногда с шестью нулями. И заполучить его — мечта любого практичного человека. Гладких не был исключением, как и все нормальные люди, мечтал о домике в деревне и об отдыхе на Канарах. Но выбивать из Сумрака координаты тайника с помощью проверенного резинового средства он не рисковал. Во-первых, даже под дулом пистолета тот ничего не скажет: общак для блатных — священный Грааль. А во-вторых, прессовать положенца не позволит Вышкин. Его Сумрак вполне устраивал. Мол, раз уж зона «черная», то надо с этим смириться и использовать в своих интересах. А какой для начальника лагеря интерес? Прежде всего — орднунг. То есть порядок и дисциплина. Чтобы никто из осужденных жалоб не писал, не бунтовал и прочей дурью не маялся. При Сумраке дисциплина железная — каждый зэк свое место знает. Как-никак знаковая фигура в лагерном истеблишменте. Но и Сумрак не из любви к администрации мужиков и блатных строит. А для послабления режима, дабы цирики не беспредельничали. Одним словом, взаимовыгодное сотрудничество при классовом антагонизме.

У Гладких же с положенцем отношения не заладились. Федор Васильевич до этого никогда не работал на «черных» зонах — исключительно на «красных», где власть держит администрация. Придя сюда, он по привычке решил показать положенцу, кто есть ху, и взял неверный тон. «Будешь, зэчара, делать, как я скажу! Иначе в ШИЗО и СУС[6] „грев“ перекрою, тебя твои же кореша порвут».]

Сумрак в полемику не вступал. Усмехнулся и, посмотрев куму в глаза, спокойно ответил: «Ну, попробуй». Пробовать Федор Васильевич не рискнул. У Сумрака был нехороший взгляд и такой же нехороший тон. Слишком нехороший. От которого тараканы на стенах дохнут…

Когда Шамаев исчез за дверью, Гладких вернул фотографию Кольцова в дело.

«Вот и вся проблема… Компромат — великая вещь. Безотказная, как автомат Калашникова. И надежнее денег. Готовьтесь стать матерью-героем, уважаемый коллега…»

* * *

В девять ноль-ноль, за час до отбоя, когда голодные волки в тайге готовятся затянуть лунную сонату, к дверям карантина подошли Казбек Шамаев и завхоз — долговязый зэк из числа активистов, живший в этом же здании, но с обратной стороны. Завхоз вверенным ему ключом открыл дверь и впустил смотрящего, хотя это было строжайше запрещено. Но смотрящий имеет право познакомиться с новобранцами, на то он и смотрящий.

Помещение, где расположился этап, представляло собой небольшой барак с нарами возле стен. Никаких отдельных номеров и перегородок. Никаких «евронар» и «европараш» — все дешево, надежно и практично.

Большинство новобранцев уже разбились на клубы по интересам. Петухи кучковались отдельно, блатные и первоходы тоже. Кольцов занял место в темном углу и ни с кем не вступал ни в какие разговоры. Прилег на койку, рассматривая низкий облупившийся потолок.

— Здорово!

Шамаев, прикрыв за собой дверь, вышел в центр зала, бегло осмотрел этап. Заметил Кольцова.

— Здорово, говорю… Я Казбек. Смотрящий за карантином.

Этап нестройно ответил. Кое-кто поднялся с нар.

— Бродяги есть?

— Есть, — ответил за всех мужик с выколотым на кисти жуком.

Шаман подошел к блатным и с каждым поздоровался за руку, по ходу знакомясь и интересуясь, как добрались. Угостил общаковыми сигаретами и чаем. После пожал руки мужикам и даже сказал пару добрых слов петухам, сразу распознав их в общей массе. Наконец остановился возле койки Кольцова.

— Инсульт-привет… Ну а ты кто по жизни?

Кольцов повернул голову и, не поднимаясь, коротко ответил:

— Мент.

— Мент? — ухмыльнулся Казбек. — А это куда? В какую дырку?

Этап заржал.

— Чего молчишь? Стесняешься?

— Слушай, я тебя чего, трогаю? — Кольцов по-прежнему оставался в горизонтальном положении. Лишь скрестил руки на груди.

Шаман повернулся к блатным:

— Братва, тут мусорок на грубость нарывается. Чего-то не догоняет.

Трое крепких блатных, в том числе и дядя с жуком на ладони, поднялись с коек и подошли к смотрящему.

— Слышь, ментяра, с тобой человек разговаривает!.. — Один из блатных злобно саданул ботинком по ножке нар. — А ты хамишь.

— Так люди не разговаривают.

— Может, тебе явку с повинной оформить? Быстро встал, плесень!..

Кольцов опустил ноги в кроссовки, поднялся с нар.

— Ну?

— А ты, часом, под хвост не балуешься? — сверкнув фиксой, глумливо спросил Шаман. — На пидорка похож…

— Что, проверить хочешь?

— Хочу.

— Тогда я сейчас в тазик с водой сяду, а ты мне в член подуй. Если пузыри из задницы пойдут, значит, я пидорок… (Сказано было, разумеется, жестче, но подлая цензура вынуждает фильтровать базар.)

Кое-кто из мужиков заржал. Гордый горец позеленел от ярости, словно Шрек. Какой-то мусорюга предлагает ему, смотрящему, да и просто уважаемому бродяге — стыдно повторить что! Да за такое!..

— Сука легавая, я из тебя Хиросиму сделаю!!!

Расписной кулак полетел в ментовский нос. Однако нос вдруг куда-то исчез, и кулак рассек воздух вхолостую. Зато живот наткнулся на жесткое препятствие. Сильно наткнулся. Так, что от боли свело мозг. И нарушилось дыхание. Умеет бить, сволочь ментовская! Научился в застенках!..

Кольцов не стал повторять удар, просто перекатился назад через нары и прижался к стене, обеспечив себе прикрытие со спины. Встал в боксерскую стойку.

Но получить пояс чемпиона по версии IKSR (исправительная колония строгого режима) он, естественно, не смог бы. Здесь только инвалидность получают. Хоть ты братья Кличко в одном лице, хоть Рокки-I–IV. Максимум, что можешь завоевать, — приз зрительских симпатий. Если, конечно, продержишься больше минуты.

— Мочи легаша! На братву, пидор, руку поднял!

Команду повторять не пришлось. Трое блатных прыгнули на Кольцова одновременно. Жук на руке превратился в оскалившийся череп. Бывший опер прижал кулаки к вискам, согнулся в поясе. «Получите-с…» Здесь у нас не ринг, рефери нет, правил, в общем-то, тоже. Удар локтем сверху, по почке. (Аплодисменты.) Второй по ногам. Еще один снизу — коленом в челюсть. (Аплодисменты.) Падая, Кольцов успел достойно ответить. Ответ пришелся в шамаевскую незащищенную промежность. (Бурные аплодисменты!)

Смотрящий взвыл, из Шрека превратившись в ослика. Упавший попытался перекатиться под нары, но это уже было нереально — на него обрушился камнепад. В руке одного из нападавших зэков мелькнула заточка. Где должен носить нож хороший мент? В спине!.. Сейчас, сука, сейчас… Это тебе не в кабинете признанки из невиновных выколачивать. Смерть неверным! Ситуация вышла из-под контроля, и просьба кума оставить мента в живых, скорее всего, выполнена не будет. Не судьба! Сделали все, что могли, но…

Кольцов уже ничего не соображал. Он рычал от боли и, свернувшись калачиком, по-прежнему защищал разбитыми кулаками голову — единственный способ уцелеть. Хотя бы еще минуту-другую…

«Неужели все закончится так быстро?.. А ты чего ждал?.. Предупреждали ведь. Здесь тебе не „Лав-радио“. Здесь радио „Шансон“. Блатная романтика».

— Ну-ка, ша!!

Хриплый, но мощный голос перекрыл крики разгоряченной братвы. Рука, уже занесшая над ментовской глоткой заточку, замерла в воздухе…

Это кто там мешает святому делу?! Все повернули головы к дверям. И замерли, словно на стоп-кадре. Потому что каким-то своим уркаганским чутьем догадались, что команде лучше подчиниться. Хотя на пороге стоял не вертухай. Скорее, совсем даже наоборот…

Вошедший обвел барак глазами, заметил ишака Казбека:

— Шаман, что за кипеж?

— Сумрак, тут козлина ментовская… Пидором назвал.

Кольцов плохо слышал, что объяснял смотрящий. Вряд ли что-то положительное и доброе. Он протер глаза, залитые кровью, и рассмотрел положенца.

Да, товарищ и вправду внушал уважение. Глыба. Матерый человечище. Хотя и ростом не вышел. Зато глаза… Броню прожгут.

Черные с проседью волосы. Прическа аккуратная, короткая. Квадратный подбородок гладко выбрит. Наш ответ голливудскому Джорджу Клуни. Роба, ушитая по спортивной фигуре и тщательно выглаженная, безо всяких номеров. Сверкающие, тщательно начищенные ботинки. Именно их глянец почему-то бросился Кольцову в глаза. И не потому, что он лежал на полу. Как-то не вязалась зона с блестящими ботинками. Отпаренные брюки. Почти вечерний костюм. Звезда лагерного дефиле.

На кистях никаких наколок, полагающихся по статусу настоящим бродягам. Худые щеки с глубокими носогубными морщинами. На левой — небольшой шрам. Зацепился, видимо, за гвоздик. Под смуглой кожей перекатывались тугие желваки.

Двадцать лет на зоне… Граф Монте-Кристо по сравнению с ним — поц, салага зеленый.

«Все, хана», — подсказал Кольцову внутренний голос в правое ухо, потому что левое ничего не слышало.

Сумрак подошел к лежащему на окровавленном полу недобитому менту. Блатные, почуяв в пришедшем серьезную личность, молча посторонились.

Сумрак повернулся к отдельно сидящим первоходам и мужикам:

— Так дело было?

Те обменялись растерянными взглядами. Сумрак ткнул пальцем в молодого Милюкова.

— Говори ты. Не бойся.

— Вообще-то он сам начал… — Новобранец неуверенно кивнул на Шамана.

— Чего ты фуфляк гонишь! — взорвался Казбек.

— Осади! — Положенец жестом остановил смотрящего. После повернулся к Кольцову:

— За что чалишься?

Кольцов с трудом поднялся на ноги.

— За убийство.

— Кого завалил?

— Своего… Нечаянно.

— Ну, хоть доброе дело сделал, — усмехнулся Сумрак. — Живи пока.

После обернулся к этапу:

— Мента не трогать! А ты, Шаман, не создавай напряженку…

Казбек недобро сверкнул глазами, словно положенец отбил у него невесту.

Сумрак обратился к этапу, спросив, кто в чем нуждается. У кого-то не оказалось «весла» — ложки, у кого-то «шленки» — миски. Кто-то хотел передать весточку родным, что добрался благополучно.

— Копоть! — позвал Сумрак.

В барак тут же заскочил кладовщик.

— Все запомни, завтра же обеспечь… Шаман, возьмешь у меня мобильник, пускай позвонят домой…

У Сумрака действительно хранился один из символов власти — общаковый мобильный телефон, и кто не имел своего, мог им воспользоваться. В Потеряхино стоял ретранслятор, обеспечивавший мобильную связь с большой землей.

— Спасибо… — пробормотал Кольцов, опускаясь на свою койку.

— Спаси Бог твою задницу! — скривился Сумрак. — Попадись ты мне в другом месте, мусор, — своими руками удавил бы… Иди, сопли умой…

Положенец, в общем-то, говорил правду. И не пришел бы сегодня на карантин, кабы не разговор с хозяином тремя часами раньше. Обходя территорию, Вышкин как бы случайно заметил Сумарокова, отдыхавшего с библиотечной книгой в руках на ранней травке в тени плаката «Жизнь без труда — преступление».

— Что читаем?

— Сенека. Малявы к Лутицию. В смысле, письма.

— Хм, любопытно… Витя, у меня к тебе личная просьба.

— Слушаю.

Авторитет продолжал сидеть перед хозяином. Потому что здесь он хозяин.

— Вчера этап пришел… Там бывший сотрудник. Кольцов. Ты возьми его на контроль, а? Чтоб никаких ЧП. Хотя бы до «Дня лагеря». Да и потом…

— Мент?

— Да. Из Питера… Опер, кажется. —О пера порвать за счастье… Желающие найдутся.

— Вот-вот.

— Ладно, сделаю… Только с тебя «ответка». Радио в ШИЗО проведи.

Штрафной изолятор не имел радиоточки, а люди не должны скучать. Они и так лишения переносят.

— Хорошо, договорились. Правда, это запрещено… Давай так. Ты мне у своих пяток шкатулочек закажи. И подносов. На сувениры гостям. И разойдемся краями.

— Базара нет, Филиппыч. Подгоним ширпотреба.

Закончив натуральный обмен, хозяин с чувством выполненного долга удалился в штаб.

Сумрак успел в карантин вовремя. Еще минута — и ШИЗО осталось бы без радио, а Вышкин — без резных шкатулочек и подносов. Это серьезная потеря.

Кольцов отправился к умывальнику зализывать раны. Положенец кивнул Шаману:

— Выйдем-ка, перетрем.

Авторитеты покинули карантин. Сумраку — как порядочному бродяге — предстояло объяснить свои действия. Конечно, он мог и не объяснять, но завтра же по зонам разлетится слух, что положенец помешал святому делу и взял под защиту классового врага. Серьезные воры, в том числе и Паша Клык, могли этого сильно не одобрить.

— Ты чего творишь? — жестко накатил Сумрак на смотрящего. — Предупреждал ведь: скромнее будь. Нам только мертвяка в карантине не хватало.

— Да не я бузу заварил, мамой клянусь! Ты кому веришь? Мне или этому малолетке?! У воров бы спросил, как дело было!

— Я и себе-то не верю, даже когда сплю. А первоходу пургу гнать не резон. Это вы совсем заблатовались.

— Мента все равно на пику посадят.

— Главное, ты не посади, а с остальными я разберусь. Для мента зона теперь дом, и прессовать его по беспределу нельзя. Мы не легавые и не «махновцы»… Упорет косяк — тогда запрессуем. Понял?

Казбек хрипло ругнулся на своем горском наречии.

— Я спрашиваю — понял?! — надавил Сумрак.

— Да понял, понял…

Сумрак развернулся и скрылся в сумраке. Казбек метнул в его спину злобный и острый, как кинжал, взгляд. «Совсем озверел, собака! Нормальные положенцы для блатных стараются, а этот для мужиков лоховых да для ментов поганых… Если так дело пойдет — петухи нами командовать будут. Пора, пора убирать шакала… Надо потолковать с другими смотрящими. Они тоже не в восторге от положенца…»

Витя же перед отходом ко сну решил заглянуть на пищеблок, говоря гражданским языком — в столовую, а на местном — помойку. Последнюю неделю от народа поступали жалобы на качество питания, а это подрывало авторитет зоны.

Одну из стен столовой украшала цитата неизвестного автора, скорее всего, из числа администрации: «Хлеб и вода — здоровая еда!» Сумрак кликнул одного из поваров, велел принести пайку. Пока он дегустировал блюдо и высчитывал в нем количество килокалорий, в зале появился взволнованный завстоловой — пухлотелый зэк, бывший чиновник из управления общественного питания, осужденный за взятку. Волноваться было из-за чего. Авторитеты в общую столовую не ходят, кормятся отдельно, по персональному меню. И если уж положенец хавает из общего котла, дело пахнет парашей.

— Приятного, как говорится, аппетита!.. — умильно произнес король общепита.

Сумрак молча отодвинул миску с недоеденной перловкой и вонючими хвостами путассу.

— Вкусно? — забеспокоился заведующий, тряся тройным подбородком.

— Что ел, что радио слушал… Плыви-ка ближе, ондатра перекормленная.

Завстоловой с опаской приблизился к вору.

— Ты чего это стряпаешь, ложкомойник? От шмона тухлого шнобель сводит!

— Так что привозят, из того и готовлю…

На всякий случай кухонный генерал прикрыл свой пах пухлыми ручонками.

— Не ссы в уши, хомяк! — нахмурился Сумрак. — В «мартышку»[7]посмотрись — рожу скоро разорвет!.. В общем, передай снабженцу: будет крысить — зона сядет на голодовку. Его же первого и порвут. Тебя — следом.

— Да, да, конечно! — горячо заверил завстоловой. — Обязательно!

Сумрак поднялся из-за стола, швырнул миску толстяку:

— На неделе пройду, проверю. Не исправишься — самого в котле сварю! Ты наваристый, баланда славная выйдет…

То, что Сумрак может выполнить обещание, завстоловой даже не сомневался. Полгода назад один из поваров запустил руку в общественный котел, свистнул мясо, чтобы за отдельную плату приготовить его для блатных. Так эту самую руку Сумрак лично вернул обратно в котел. И держал там довольно долго. В крутом кипятке.

— Да, да, я все понял. Сделаю что смогу…

* * *

Оргкомитет по проведению «Дня лагеря» второй час заседал в кабинете хозяина — подполковника внутренней службы Вышкина. В комитет входили председатель — сам Николай Филиппович, и четыре члена — заместитель по кадровой и воспитательной работе (в простонародье — замполит), заместитель по тылу, то есть завхоз, и два офицера безопасности. Первый в детстве закончил музыкальную школу по классу вокала, второй умел рисовать, поэтому в свободное от службы время подрабатывал на кладбище, выбивая на плитах портреты и эпитафии. В общем, люди собрались, не чуждые искусству.

Вышкин, хоть ничего и не заканчивал, но тоже относил себя к творческим личностям. «День лагеря» был его любимым детищем. Поэтому к его подготовке он подходил, как Станиславский к постановке спектакля, каждый год придумывая что-то новое и оригинальное. Сам писал сценарий праздника, сам руководил воплощениями гениальных задумок в жизнь. Ведь смотреть шоу будут не только управленцы, но и родственники осужденных. Многие ради «дня открытых дверей» и свидания с близкими преодолеют не одну тысячу километров. И перед ними нельзя ударить в грязь лицом.

Три последних года ему помогал опытный активист — музыкальный продюсер, осужденный за воровство авторских прав и систематическое избиение сожительницы. По образованию — постановщик массовых праздников и фестивалей. Но два месяца назад он освободился и вернулся в шоу-бизнес и к сожительнице. Ждать, когда он снова проворуется или расквасит ей нос, Николай Филиппович не стал, рискнув опереться, как это делает корейский вождь Ким Чен Ир, исключительно на собственные силы.

В этом году он представит публике невиданное костюмированное шоу с патриотическим уклоном. Ни много ни мало — историю государства Российского! В прошлый раз были пьеса и концерт в клубе, но это уже не тот масштаб. Душа просила развития! Широты и художественного простора, полета фантазии! (Понравится начальству из управления, глядишь, и неполное служебное снимут, станет легче дышать.) Грандиозное действо пройдет на плацу! А после него — гала-концерт в клубе… Но глубине замыслов, как всегда, мешали раздолбайство и нерадивость исполнителей, а также низкий бюджет мероприятия. Приходилось использовать внутренние лагерные резервы.

— Что там у нас с танком? — обратился председатель комитета к завхозу, сняв очки и оторвав взгляд от плана-портянки.

— Каркас готов, — солидно доложил тот. — С брезентом проблемы. Своего нет, я пытался договориться с воинской частью, но они согласны обменять только на спирт.

— Так найди спирт!

— Легко сказать… Спирт только в Тихомирске достать можно, да и то у бутлегеров, грузинский. По пятьдесят рублей за литр. Деньги нужны.

— Ты мне про деньги говорить будешь?! Ты, тыловик?! Ты с одного нашего магазина дачу себе спроворил!

— С дачей тесть помог… — нахмурился тыловик.

— Ага, рассказывай. Чего ж ты тут делаешь, если у тебя такой тесть? Когда надо, ты все находишь!

— Хорошо, я постараюсь…

— Постарайся! До праздника две недели, а у нас танка нет!..

На самом деле ушлый завхоз уже договорился с начальником воинской части, подогнав ему пару первоклассных дубовых гробов, но почему бы не выжать из ситуации лишнюю копеечку?

Хозяин сделал пометку в плане, потом повернулся к офицеру-вокалисту.

— Что с Петром Первым?

— Петра нашли. Бочкин из первого отряда. Правда, с ним одна проблема.

— Какая?

— Зубы. Только два нормальных. Остальные выбиты или сгнили. Он хоть и под два метра, но не в авторитете. Короче, шепелявит.

— Так пусть в санчасти зубы вставят. Скажи Сорокину.

— Да вы что, Николай Филиппович! В нашей санчасти только вырывать умеют.

— Тьфу, ты! Ладно, напишем ему поменьше текста. — Председатель оргкомитета сделал еще пометку. — Так, теперь главное. Лагерная песня. Текст все выучили?..

— Учат. Кто не выучит, пойдет в карцер. Лично проверю.

— Правильно… Да, вот еще, — хозяин поднялся из-за стола, — среди гостей будут дети. Надо что-нибудь для них тоже придумать. Обязательно. Мысли есть?

— Можно горку построить, — подал идею капитан-художник, — из реек и жести. Пускай катаются.

— Ага! Сейчас! — мгновенно возразил завхоз. — А материалы где брать? Да и не успеем.

— А чего голову зря ломать? — Певец обвел окружающих ласковым взглядом. — Пускай каждый барак подготовит сценку из сказки!

— Мудро, — согласился председатель. — Сегодня же составь список сказок и раздай старшим отрядов. Чтобы репетировали. Так, все, давайте по местам. Вечером собираемся и подводим итоги.

* * *

Этап пробыл в карантине не две недели, как положено, а всего пять дней. Приближался великий праздник, и люди должны были успеть влиться в коллектив. Всех распределили по отрядам. Кольцова по приказу хозяина отправили в первый, к активистам и хозобслуге. Активисты не подчинялись ворам, считаясь помощниками администрации, поэтому мента не трогали. Но и особого расположения к нему не испытывали. Так, пустое место. Зэки других отрядов, помня про запрет положенца, Кольцова тоже не задевали. Разве что так, по мелочи. Поднос в столовой зацепят, якобы нечаянно, стишок веселый прочитают: «Как-то рано поутру мент пропел ку-ка-ре-ку…» Единственным, кто мешал спокойно исправляться и перевоспитываться, был Шаман, не простивший подлого удара ниже пояса. И, как человек мстительный и серьезный, он не упускал возможности порадовать мусорка прекрасной перспективой:

— Готовься, чуха, разминай «булки».[8]Сумрак скоро откинется,[9]вот тогда пощекочем тебе гланды…

Кольцов в дискуссию не вступал — полемика могла опять перерасти в потасовку.

Нельзя сказать, что после встреч с Шаманом он впадал в глубокую депрессию или начинал паниковать, но оптимизма тоже не прибавлялось. Угрозы были вполне реальны. Как он узнал, Сумрак освобождался осенью, если, конечно, снова не сядет. И вряд ли новый положенец возьмет его под покровительство. Непонятно, почему этот взял. А на зоне, как на подводной лодке, спрятаться негде.

В первый же день старший отряда, пятидесятилетний активист по кличке Ракета, поинтересовался у Кольцова, что тот умеет, кроме как выбивать показания у невиновных. Получив честный ответ: «Ничего», положил перед ним лист бумаги и попросил написать автобиографию.

— Почерк хороший. Гляжу, наблатыкался в ментовке… Будешь у меня писарем!

Кольцов не возражал. Лучше писать характеристики, рапорта и заметки в «лагерный листок», чем маяться от безделья на шконке вроде «козлов» — блатных, перековавшихся в активисты, или членов секции дисциплины и порядка, обитавших тут же, в первом отряде. Причем чифирь, спирт и «ширево» последние потребляли ничуть не меньше остальных. Да и вообще, как успел заметить бывший опер, не особо торопились встать на путь перевоспитания и исправления, как требовали циркуляры, посвященные организации СДП. Зачисление в актив помимо относительно легкого житья давало шанс на условно-досрочное освобождение. И по этой причине приспособленцы, плюнув на блатные принципы и понятия, вставали на «козью тропу». Некоторые работяги-мужики, не желающие годами корячиться на тяжелом производстве, тоже принимали новую сучью веру. Лучше быть дневальным, «локальщиком» или завхозом, чем гробы ворочать. Кольцова как активиста на «промку» тоже не отправляли.

Как писал Бродский, недостаток пространства в тюрьме возмещается избытком времени. И с этим Кольцов после двухдневного пребывания в активе не мог не согласиться.

Еще раз вызывал кум. Спросил, что произошло в карантине. Услышав ответ, ткнул пальцем:

— А я ведь предупреждал. Это ты еще легко отделался!..

После чего снова предложил дружбу. И вновь услышал отказ и вежливую просьбу оставить в покое.

— Ладно, коллега. Готовься, раз не хочешь по совести.

Познакомился Кольцов и с хозяином — Николаем Филипповичем. Тот, в отличие от Гладких, обстоятельствами преступления, за которое угодил к ним бывший опер, не интересовался. И даже про свежие фингалы ничего не спросил. Единственное, что его волновало, — умеет ли новичок играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, писать стихи или, на худой конец, петь.

— Увы… Могу свистеть в милицейский свисток и сочинять «отказные» материалы. Петь не люблю.

— Жаль, очень жаль, — вздохнул Вышкин. — Таланты нам нужны. Скоро, кстати, «День лагеря», надо посодействовать и обязательно выучить гимн…

— Выучу… Вопрос можно? Я здесь один такой бывший или еще есть?

— Один… Поэтому не подводи, не нарушай режим. Соблюдай распорядок дня. Не позорь, так сказать, органы внутренних дел, будь добр.

«Я-то не нарушу, лишь бы режим меня не нарушал…»

В отряде же Кольцов ни с кем не знакомился и с разговорами не приставал. Блатные традиции активисты особо не соблюдали, поэтому не заставляли мента выполнять черновую работу, например, заправлять шконки или драить парашу. Возможно, узнав, что тот был в Чечне и заработал дырку в животе. Значит, не совсем сука. Суки под пули не лезут. Но в карты сыграть или «шкарабешки» — нарды не предлагали, это даже для активистов западло. Да и не на что менту играть. Денег он с воли не захватил, а чистописанием здесь не заработаешь.

В первую же ночь из его тумбочки пропали дорогая авторучка и несколько конвертов. Ничего ценнее просто не было. Кольцов сделал вывод, что закон «не тырь у своих» здесь популярностью не пользуется. Хотя к нему, возможно, это не относилось. Кому он свой? Никакого расследования, само собой, бывший опер не проводил.

* * *

— Хозяйка, из таких досок даже гроб не сколотишь. Только на дрова годятся.

Бригадир плотников подцепил гвоздодером верхнюю доску и перевернул тыльной стороной.

— Сплошной горбыль. Да еще и сырые, видать, под дождем лежали. За месяц сгниют, ежели не просушить.

Зинаида Андреевна недоверчиво пощупала доску, потом зачем-то понюхала пальцы.

— Что, все такие? — недобро прищурилась она.

— Ну, может, есть пара нормальных. А остальное — беда полная. Где вы такие взять умудрились?

— На базе, — сквозь зубы процедила Зинаида Андреевна. — Ну, скотина…

Реплика относилась к директору базы стройматериалов. Рыло свиное… Что ж он творит? Ладно бы у буржуев воровал, так ведь у детей!

От праведного гнева Зинаида Андреевна с хрустом сжала кулаки. Она с таким трудом выбила из администрации несчастную копейку на ремонт клуба, можно сказать, из глотки вырвала, и на тебе! Горбыль! Хотя на базе лично выбрала хорошие доски, договорилась за две бутылки с водителем шаланды, чтобы привез. А вот проконтролировать доставку не смогла — других дел было невпроворот. И эти подлецы тут же воспользовались моментом!..

А как в детском лагере без нормального клуба? В прошлом году кое-как отмучались в старых стенах, но за зиму пол окончательно сгнил, а крыша обещала обрушиться со дня на день. Есть еще летняя эстрада, но…

Паразиты!.. Ничего, я вам быстро объясню, у кого можно воровать, а у кого нет.

Воспитанная на совестливой русской литературе и Манифесте коммунистической партии, бывший завуч питала стойкую неприязнь к расхитителям государственной собственности, да и вообще к преступному элементу. Вот нянчимся с этими стервецами, сюсюкаемся, воспитываем, а в итоге — горбыль! Вот она, ваша дерьмократия!.. А надо так: горбыль — двадцать пять лет лагерей. А то и сразу — к стенке!

— Без материала работать не можем, — развел руками бригадир молдавских шабашников. Выражение его хитрого лица говорило, что трудиться с таким материалом ему тоже особого удовольствия не доставляет.

— Отпили-ка метр, — Зинаида Андреевна приподняла некондиционную доску, — вот с этого края…

Когда шабашник выполнил просьбу, она подняла отпиленный кусок, погрузила его на заднее сиденье стареньких служебных «Жигулей» и жестко приказала водителю:

— На базу. Строительную.

— Зинаида Андреевна, мне велели вас только до лагеря и обратно…

— Я сказала, на базу!!

По тону бывшего педагога водитель понял, что с ней лучше не спорить, — поставит в угол и вызовет родителей. А то и указкой приголубит…

До Тихомирска было чуть больше часа езды по разбитой, но все же заасфальтированной дороге, проложенной через таежные дебри. За весь путь Зинаида Андреевна не проронила ни слова, хотя высказаться сильно тянуло. И не только языком классиков. Но, как заслуженный педагог и просто воспитанный человек, она никогда не произносила вслух матерных оборотов и даже до конца не понимала значение крайне популярного слова «блин». Максимум, что могла себе позволить, — безобидное «паразит». Крайне редко, в минуты сильного душевного подъема, — «сволочь».

«Мало проблем с комплектованием — вожатых и воспитателей по-прежнему не нашла, так еще с ворюгами разбираться… Паразиты».

Директор базы стройматериалов — полноватый рыжеволосый муж, страдающий нервным тиком, заработанным на допросах в ОБХСС, — к своему несчастью оказался на рабочем месте, в отделанном мореным дубом просторном кабинете. Зинаида Андреевна ударом привезенной доски распахнула дверь, чуть не сорвав ее с петель, офицерским шагом подошла к столу, швырнула горбыль под нос директора и ласково поинтересовалась:

— Что ж ты творишь, паразит? Совсем оскотинился?!

Испуганный мужчина попытался подняться с вращающегося кресла, но в эту секунду гостья так энергично врезала кулаком по столу, что у директора инстинктивно подкосились ноги, он шлепнулся обратно и вжался в спинку, став похожим на пингвина, который робко что-то там куда-то прячет.

Надо заметить, что Зинаида Андреевна выделялась природными габаритами, массой и силой и могла бы украсить олимпийскую команду ветеранов по толканию ядра или метанию молота. А характер и волю к победе закалила за долгие годы, проведенные в школьных застенках.

Люстра под дубовым потолком зазвенела хрусталиками, тревожно заметались рыбки в мутном аквариуме, внизу под дубовыми окнами заплакал ребенок, и залаяла дубовая дворняга, исполняющая обязанности караульного пса.

— Что случи…

— Ты у кого воруешь?! А?! Ты у детей воруешь, буржуй недорезанный!

Молодой класс предпринимателей и капиталистов Зинаида Андреевна — как верный ленинец — звала не иначе как буржуями. Под это определение попадали не только акулы бизнеса, но и хозяева мелких торговых точек. Эпитет «недорезанный» прилагался как неотъемлемая часть.

— Это что?! — Педагог ткнула перстом в доску.

— Горбыль…

— Правильно! Тебя бы этим горбылем да по толстой харе! Раскормил, скоро в дверь не влезет! Куда хорошие доски подевал? На дачу себе? Или теще?

— У тещи нет дачи… — Побледневший директор на всякий случай надавил тревожную кнопку под столом. — И у меня тоже.

— Значит, строишь!.. В общем, так. Если через час в лагере не будет нормальных досок, здесь будут БХСС и прокуратура. Я тебе это как официальное лицо гарантирую. Сам пойдешь лес валить! Надолго!

— Погодите, Зинаида Андреевна, давайте разберемся… Мы отгрузили отличный товар, вы же видели… Какие проблемы?

— Ты дураком-то не прикидывайся!.. Не знаю, что вы там отгрузили, но в лагерь приехало вот это дерь… горбыль! Нам клуб из этого прикажешь делать?! Всю страну разворовали, сволочи, так теперь у детей последнее отбирают!

Возразить директор не успел — в кабинет влетел взволнованный охранник — тридцатилетний боец, бывший член сборной Тихомирска по рукопашному бою, ныне оберегающий строительную базу от наездов братвы и прочих правовых конфликтов. Его пояс украшал стандартный джентльменский набор — дубинка, наручники и газовый баллончик.

Мгновенно оценив нештатную ситуацию, он понял, что угроза руководству исходит от дамы, ибо, кроме нее, других посторонних в кабинете не наблюдалось. То, что это не ложный вызов, он понял по лицу шефа. И согласно инструкции немедленно приступил к активным действиям, направленным на сохранение чести, достоинства, а то и самой жизни последнего.

— Руки на стену! Не двигаться! Ноги вро…

Договорить он не успел. Точечная оплеуха. Полет в угол кабинета вместе с джентльменским набором в угол. Нокаут.

Пингвин еще глубже спрятался в утесы.

— Я сказала, через час!.. Понятно? У нас каждая минута на счету! А ты себе еще наворуешь!

— Да, да… Никаких проблем, Зинаида Андреевна… Пойдемте, выберете сами.

— И чтоб довезли нормально!..

Через пятьдесят минут, то есть на десять минут раньше обозначенного срока, грузовик с досками остановился возле здания лагерного клуба. Все расходы по погрузке, доставке и разгрузки директор взял на себя. В качестве возмещения морального ущерба.

Хотя, в принципе, мог бы и отказаться. Если бы знал, что доски подменили не его люди, а шоферюга, нанятый Зинаидой Андреевной для перевозки. Но лучше не отказываться. Здоровье и нервы гораздо дороже нескольких кубов древесины.

* * *

«День открытых дверей» в колонии строгого режима выдался теплым и безоблачным, что говорило об одобрении мероприятия высшими силами, отвечающими за погоду. Само собой, двери открывались лишь для высоких гостей и родственников заключенных.

Почетные гости и руководство лагеря разместились в VIP-ложе, специально построенной перед плацем. Родственники могли полюбоваться зрелищем, стоя за съемными ограждениями, под контролем суровых бойцов внутренних войск и собак. Безопасность прежде всего! Людишки в лагере разные, никаких гарантий, что в порыве нахлынувших родственных чувств кто-нибудь не захватит заложников. А потом не потребует вертолет, загранпаспорт, мешок денег и косяк с травкой. На вышках к обычным охранникам в честь великого праздника добавили снайперов. На случай, если кто-то забудет сценарий феерии и начнет импровизировать. Тьфу-тьфу, в прошлые разы никто не забывал, помня о комфорте штрафного изолятора, но лучше подстраховаться…

Ложу, фасад штаба, а также ворота шлюза украшали воздушные шарики трех государственных цветов, приобретенные по бартеру в Тихомирске (выменяли на пару гробов). Приветствие «Добро пожаловать!» освежили и обрамили лапником. Подновили свежей побелкой поребрики, трибуну, фонарные столбы и даже колючую проволоку. Важно создать настроение.

По плохо проверенной, но красивой легенде, именно в этот день в далеких двадцатых несгибаемый борец со шпионажем и преступностью Феликс Эдмундович Дзержинский своей железной рукой поставил размашистую подпись под приказом о создании тихомирской колонии строгого режима — оставшиеся от бесчеловечного царского режима каторги явно не справлялись с нагрузкой. Приказ давным-давно сгинул в ведомственных архивах, но легенда передавалась от поколения к поколению, пока не дошла до Николая Филипповича Вышкина — человека и патриота, решившего увековечить сие знаменательное событие.

Сегодня он лично встречал гостей (хотя обычно делегировал эту честь замполиту) и лично вручал каждому подарки — резные шкатулочки и подносы, лично провожал в ложу. Гостей, в отличие от родственников, не обыскивали. Родственники ведь тоже попадаются разные — могут, прикрываясь праздником, пронести кило-другое героина, а то и пугач огнестрельный для бытовых нужд. Правда, обыск (досмотр) проходил в радостной атмосфере, с веселыми петросяновскими шутками, и не унижал человеческого достоинства. А детям дарили петушки-леденцы местного, лагерного, производства.

Плац с противоположной от зрителей стороны оградили высоким забором. Это делало его похожим на сцену большого летнего клуба. За забором ждали своего часа будущие звезды шоу, повторяя разученный текст и поправляя костюмы. Для некоторых сегодняшнее представление было дебютом, и, естественно, самодеятельные артисты волновались, особенно учитывая, что наиболее отличившимся было обещано условно-досрочное освобождение. Правда, большинство относилось к мероприятию с прохладцей и участвовало в нем только ради родственников. Стоит ли говорить, что труппа состояла исключительно из активистов. Блатного или мужика за участие в предстоящем спектакле могли вызвать и на суд чести.

Испытывал волнение и Николай Филиппович. К сожалению, ему не удалось провести генеральную репетицию — срочно вызвали в Тихомирск на совещание. Что ж, придется играть с колес. Как фронтовые агитбригады.

Когда стрелки лагерных часов сошлись в верхней точке и гости расселись по местам, он вышел на плац и запустил в воздух зеленую ракету, возвещая о начале торжества. Публика дружно захлопала. Приветственный спич Вышкин решил оставить на потом, ему не терпелось представить на суд свое детище, поэтому он сразу вернулся к гостям и уселся рядом с начальником управления, его женой и малолетней дочкой. Кум Гладких, как и подобает «рыцарю плаща и кинжала», незаметно пристроился сзади, за спинами руководства.

Из-за кулис-забора появился ведущий — бойкий парень, осужденный за мошенничество в особо крупных размерах. Задолго до праздника ему велели отращивать волосы, чтобы потом подстричь и причесать под русского крестьянина, повязав тесемку вокруг лба. С париками в зоне было напряженно. Как, кстати, и с театральным гардеробом. Поэтому если ведущий и походил на крестьянина, то только на крепостного, причем у промотавшегося вконец помещика. Хотя рубаху, сшитую из грубой мешковины и украшенную пестрыми заплатками, постеснялся бы надеть даже крепостной.

В одной руке крестьянин сжимал фанерный серп, во второй микрофон. Радиоаппаратуру взяли напрокат в Тихомирске, с лагерным мегафоном ведущий бы смотрелся не столь эстетично.

— История земли Российской!

Размашистый взмах серпом — условный сигнал звукорежиссеру, отвечающему за музыкальное сопровождение. Грянули Глинкой динамики! И понеслось!.. «Идущие на смерть приветствуют тебя!»

Первыми на плацу появились древние землепашцы. Подразумевалось, что в те далекие времена землю пахали в набедренных повязках. Двое бородатых доходяг тащили на веревке борону-суковатку, еще двое шли следом и вяло стучали по асфальтовому плацу мотыгами. Тощие торсы синели от наколок, а бледную спину одного из пахарей украшал жалостливый лозунг «Всю кровь выпили менты», читаемый даже со зрительских мест. Что свидетельствовало о наличии органов правопорядка уже при первобытно-общинном строе.

Много напахать дикари не успели — на театре боевых действий появились тевтонские крестоносцы в бумажных шлемах. С картонными мечами и щитами. Доспехи, вернее, их отсутствие скрывалось под серыми простынями с намалеванными гуашью крестами. Череп магистра защищала не картонная поделка, а конусообразное жестяное противопожарное ведро с прорубленной смотровой щелью и деревянными рогами. («Он бежал, и сильные рога доставали небо-облака…») Крестоносцы нагло попросили крестьян с грядки. Последние, побросав орудия труда, трусливо убежали за забор. Главный тевтонец поднял меч к небу и победно прокричал на плохом немецком что-то вроде: «Йа-йа, дас ист фантастиш!.. Гутен морген в натюрлих!»

Но не тут-то было! Из-за противоположной стороны забора выскочила княжеская дружина во главе с Александром Невским — бывшим штангистом, осужденным за вымогательство. С такими же картонными мечами и щитами. Только вместо простыней торсы русских витязей украшали кольчуги из мелкой рыболовной сетки. «И была брань и сеча зла!..» Ломались картонные мечи о головы, гнулись щиты. В разгар ледового побоища спортсмен не рассчитал силы удара, и великий орденский магистр грохнулся головой об асфальт, перед этим успев прокричать: «Ты чё творишь, фраер мастевый!!» Ведро улетело за пределы поля брани. Подняться он больше не смог — его быстро утащили со сцены преданные шестерки-оруженосцы. Остальные агрессоры, подгоняемые храбрыми русичами, бесславно бежали за кулисы, где битва, судя по звукам, продолжилась теперь уже по-настоящему, не под фонограмму.

Публика довольно захлопала. Николай Филиппович улыбнулся: пока все шло по плану.

— А потом пришел Петр Первый! — с вызовом объявил ведущий, для простоты вычеркнув из российской истории почти четыре века.

Петр был прекрасным и могучим имбецилом с лицом туберкулезника в последней стадии. По фамилии Бочкин. Жаль, что зубы ему так и не вставили. Из-под бумажной треуголки торчали рыжие кудри — накануне пришлось завивать на самодельные бигуди мочалку. Самозванец приложил руку ко лбу, обвел окрестности строгим взором и громко прошепелявил:

— А где, нах, мои гардемарины?!

Словечка «нах» в сценарии не имелось, это была чистой воды импровизация. Снайперы на вышках насторожились.

Тут же на сцене объявились три рецидивиста лет сорока в пехотных зеленых треуголках и с вырезанными из ватмана флюгерами-кораблями. Раскачивая фрегаты, «юные дворяне» заунывно, словно на похоронах, затянули:

— Не вешать нос, гардемарины…

И ведь попробуй не затяни! Места в ШИЗО на всех хватит…

Пропев полтора куплета, троица исчезла из вида, а Петр, подкрутив картонные усы, прошамкал цитату из Пушкина, слов которой никто, кроме посвященных, не разобрал. Затем, хлюпая ботфортами (читай: резиновыми сапогами для рыбалки), государь энергичным шагом удалился за кулисы — рубить боярам бороды, грозить шведу и решать прочие государственные проблемы.

— Мама, а он болеет? — негромко уточнила дочка начальника, кивнув в сторону представителя династии Романовых.

— Болеет, — подсказал кто-то из администрации. — С детства.

Снова грянули аплодисменты. Правда, не такие бурные. Николай Филиппович сделал пометку в памяти — определить Петра в штрафной каземат, пусть вырабатывает дикцию на хлебе и воде.

Следующие двести лет в истории России тоже не привлекли внимания организаторов шоу. Поэтому сразу за Петром на плац высыпали храбрые буденновцы. Десяток уркаганов в буденовках и с деревянными саблями. На горячих конях, которых символизировали палки с намотанными на концах тряпками. Типа — головы с гривами. Блестящая находка художника-реквизитора. Навстречу, с другого конца плаца, показались белогвардейцы. Тоже на палочках и тоже с саблями наголо. Заиграла фонограмма: «Там вдали, за рекой…» Началася кровавая битва. И козел молодой вдруг поник головой, получил он фанеркой по шее…

Родственники, узнавшие в общей массе своих, приветливо замахали руками, выкрикивая имена. «Надо же, как зона перевоспитывает: на свободе пьет да морду жене чистит каждый день, а здесь, пожалуйста, — красногвардеец! В добрый час…» Зэки, заметив в толпе родню, вместо того чтобы мчаться в атаку, замахали в ответ саблями. Ведущий негромко на них цыкнул, и они нехотя вернулись к театральному действу.

Белые стали теснить наших. Но не тут-то было! Зазвучала новая мелодия. «Эх, тачанка-ростовчанка!..» Три новых персонажа, запряженные в самодельную сбрую, тащили на себе четвертого — низкорослого армянина-карманника. Тот на ходу строчил из пулемета, напоминавшего огнетушитель. Собственно, это и был огнетушитель, перекрашенный в темно-зеленый цвет и обрамленный бумажным щитком. Вроде как «максим». «Убитые» беляки живописно падали, хватаясь за сердце. В самый ответственный момент хлипкий стрелок не удержал в руках боевое оружие — огнетушитель вылетел и, смяв картонку, покатился с плаца. Но это уже не имело принципиального значения — белые продолжали падать.

Начальник управления хмуро поглядывал на хозяина колонии. Видимо, пока не до конца понимал художественный замысел Вышкина.

— Вся власть Советам! — бодро пояснил крестьянин-ведущий. — Мир — хижинам, землю — крестьянам! Ура-а-а!

Зрители поддержали. Главное — настроение. А оно с каждой новой сценой заметно повышалось, что не могло не радовать.

Но вдруг зазвучала тревожная мелодия. Вышкин мысленно перекрестился. Наступала кульминация. Из-за забора показался немецко-фашистский танк. В смысле, его копия. Надо признать, не самая удачная. Сколоченный из реек каркас обтянули бэушным брезентом, намалевали колеса, гусеницы, кресты, вставили в башню свернутый трубкой лист ватмана и — на сцену! Роль дизельного движка исполнял крепкий зэчара. Его рожа матерого эсэсовца торчала из башенного люка — бедолага вынужден был тащить конструкцию на своих плечах и при этом надрывисто рычать. Позади «пантеры» (или «тигра»?) пристроились два десятка захватчиков в робах с деревянными автоматами и в ярко-рыжих строительных касках со свастикой. По команде офицера немцы открывали огонь, дружно горланя «тра-та-та…».

По предусмотрительно натянутым тросам с крыши барака вниз, на плац, заскользили макеты бумажных самолетов. Немецкие «мессеры» горели, наши, естественно, — нет. Несколько осужденных, стоящих по периметру плаца, завывали дурными голосами, имитируя рев моторов, пикирование, свист и разрывы бомб.

— Идет война народная, священная война! — перекричал их крестьянин.

Начальник управления настороженно переглянулся с супругой.

Навстречу врагу выступили наши бойцы. В таких же строительных касках, но со звездами. «Тра-та-та… Гитлер капут!» Чувствовалось, что постановщик явно неравнодушен к массовым батальным сценам. Однако в следующую секунду случилось непредвиденное. Подбитый немецкий истребитель сорвался с веревки и спикировал прямо на башню брезентового танка. Ладно бы еще наш «Як», тогда идея понятна — советский пилот совершает героический подвиг, типа тарана Гастелло… Между тем от пламени самолета бумажное дуло пушки вспыхнуло. На ветру огонь грозил мгновенно перекинуться на брезентово-реечный танк. Но тут один смекалистый фриц подхватил с земли беспризорный пулемет-огнетушитель и сбил дуло. Подскочившие «завывалы» затоптали пламя ногами.

Гладких предательски заржал. Кое-кто из гостей поддержал. Николай Филиппович обернулся и бросил на зама по-детски обиженный взгляд. Кум смущенно откашлялся и тут же зааплодировал.

«Завывал» сменили музыканты. Правда, оркестр состоял исключительно из ударных. Несколько барабанов, литавры и один африканский там-там. Нестройная дробь означала полную и безоговорочную победу. Немцы капитулировали, подняв руки и бросив полковой штандарт.

— Четыре года шла война с фашизмом! — блеснул эрудицией ведущий. — А потом наступил мир! Но и сегодня Российская армия стоит на стреме… тьфу, на страже наших границ!

Обидная оговорка впоследствии будет стоить ведущему недели тяжелых хозяйственных работ.

Шестеро активистов в мятых гимнастерках, пилотках и сапогах, взятых напрокат у цириков, нестройно промаршировали по плацу, напевая: «Не плачь, девчонка, пройдут дожди…»

Следом выскочили бравые, но рахитичные десантники в обвислых тельняшках и заломленных голубых беретах. Распевая «Давай за…», они изобразили несколько движений из арсенала карате, больше похожих на ленивую ловлю комаров. Батяня-комбат приволок из-за кулис пяток подпиленных кирпичей. Процесс их уничтожения прошел почти благополучно и безболезненно. С третьей или четвертой попытки. Последний кирпич сопротивлялся особенно ожесточенно, видимо, пропил был недостаточно глубок. (Ответственный за реквизит получит десять суток карцера.) Отбив руки, голубые береты гордо удалились.

Николай Филиппович снял фуражку и вытер рукавом вспотевший лоб. «Фу, вроде пока без сбоев… Не все, конечно, гладко, но в местных условиях вполне достойно». То, что некоторые из гостей, в том числе и начальник управления, едва сдерживаются от смеха, Вышкин не замечал, весь поглощенный созерцанием шоу.

— А теперь сюрприз для наших маленьких гостей! — провозгласил ведущий. — Русские народные сказки!

Только граждане с очень больным воображением смогли бы опознать в двух вышедших на плац симпатяг Принца и Золушку. Последнюю, разумеется, играл мужик. Небритый. Лет тридцати. Костюмы для актеров собирали с миру по нитке. Ниток было прискорбно мало. Поэтому Принц больше походил на перепившего Всадника Апокалипсиса, а Золушка — на дешевую вокзальную проститутку. Парочка не имела отношения не только к русским сказкам, но и к сказкам вообще.

Когда на плац вылезли Белоснежка и гномы, ложа не выдержала. Ржали все. Начальник управления даже смахнул непроизвольную слезу. Наслаждаться было чем. Увидевший хоть раз гориллообразную Белоснежку больше никогда не захотел бы покурить анаши. Некоторые из родственников свалились прямо на грязную землю, держась за животы.

Николай Филиппович, совершенно не рассчитывавший на подобную реакцию почтенной публики, не знал, как себя вести. Но на всякий случай натужно улыбнулся и тоже попытался засмеяться. Не получилось.

При виде Волка и Красной Шапочки маленькие дети заплакали, ибо Волк (вернее, актер) предпочел играть без грима, который ему был не особо и нужен. Квазимодо по сравнению с ним выглядел Джонни Деппом.

Последними выехали Бременские музыканты, исполнявшие мультяшную песенку про «крышу — небо голубое». Сказочные лабухи были более-менее близки к литературному первоисточнику, хотя зрителям все же пришлось гадать, кто есть кто. Ну, Осел, как и положено, тянет тележку, в которой по-барски развалились Трубадур, Пёс и Кот. А вот кто плетется следом? Ангел, что ли?.. «Какой, на хрен, ангел — Петух!..»

Непонятка возникла потому, что роль Петуха (не к ночи будь помянут!) доверили трижды судимому, в прошлом серьезному авторитету, но ныне сломанному и ставшему «козлом». Отказаться от позорной роли он не посмел, но категорически воспротивился надеть себе гребень на лысину и клюв на нос. По идеологическим соображениям. Крылья куда ни шло… Падший Ангел.

Ложа уже лежала на скамейках, задыхаясь от смеха. Управленец сполз на пол и что-то пытался сказать Николаю Филипповичу, но не мог. Дочка визжала от восторга и хлопала в ладоши. Макс Галкин или Верка Сердючка удавились бы от зависти — им до такого успеха кривляться и кривляться. Аншлаг! Полный аншлаг!

Вышкин искренне не понимал, что вызвало столь бурную реакцию гостей и родственников. Он несколько месяцев готовил праздник, лично проводил репетиции… Все было серьезно…

— Ну, Филиппыч… Ну, порадовал… Гениально! — сумел выдавить главный цирик, показал большой палец и снова захрюкал от смеха.

— Стараемся… — растерянно пробормотал хозяин зоны.

Тем временем все участники грандиозного шоу вышли на плац. Ведущий взмахнул серпом — дирижерской палочкой. Грянули гимн лагеря, сочиненный местным поэтом-активистом на мотив нетленного хита Пахмутовой и Добронравова «Ничто на земле не проходит бесследно…»:

Лист упал на таежную тропку,
Полыхает заря над рекой,
Мы отыщем дорогу надежную
К новой жизни, товарищ, с тобой.

Мы стали семьею и этим горди-и-и-мся,
Нам лагерь родной на свободе присни-и-ится,
Где мы с тобой трудились, где многого добились,
Душою стали чище, умнее и добрей…

Текст вышел неказистым, поэту явно не хватало универсальной связки «бля», без которой он не мог обходиться в быту.

Пел вместе с другими и Кольцов, исполнявший в спектакле роль немецко-фашистского захватчика. Скажи ему лет пять назад, что он, старший опер убойного отдела, будет бегать по лагерному плацу в строительной каске со свастикой, с деревянным автоматом в руках и кричать «тра-тата», — пристрелил бы лжеца на месте из табельного «макара». Но, как известно, жизненные повороты гораздо круче и коварнее выдуманных.

Витя Сумрак в представлении, разумеется, не участвовал. Наблюдал из окон ближайшего барака. Препятствий Вышкину при подготовке шоу он не чинил, блатных против не настраивал — пускай активисты с ментами забавляются. Чем бы начальство ни тешилось, лишь бы гайки не закручивало.[10]В окне барака напротив мелькали улыбающиеся лица Казбека Шамаева и других авторитетов-смотрящих.

Исполнив гимн, все поклонились и под бешеные овации скрылись за забором. Публика потихоньку успокаивалась, вытирая слезы. Начальник управления, немного отдышавшись, пожал Вышкину руку:

— Ну, порадовал, Филиппыч… Ну, спасибо. Не ожидал… Особенно с ангелом-петухом…

— Да, классный прикол, — смеясь, поддержала дочка, — мужика теперь совсем зачмырят!

Как член семьи сотрудника исправительно-трудового учреждения она уже освоила профессиональный лексикон милого папы.

Папенька, спрятав мокрый от слез носовой платок, наклонился к уху начальника зоны:

— У тебя там неполное, кажется, висит?

— Есть такое дело… — потупился Вышкин.

Начальник управления, совсем уж отмякнув душой, потрепал подчиненного по плечу:

— Ко Дню России решим вопрос. Знаешь, какое самое лучшее поощрение для офицера? Снятие ранее наложенного взыскания!.. Ха-ха!.. А ты, Филиппыч, давай продолжай… Не останавливайся. Я со школы так не смеялся…

— Спасибо, тащ пал-ковник!.. — втянул живот Вышкин. — У нас еще экскурсия по плану… И концерт.

— Валяй. Проводи!

Гостей провели по лагерю. Первым делом завернули на пищеблок, чтобы продемонстрировать суперпайку, специально приготовленную к празднику, — мол, так мы обычно питаемся. Потом показали промзону и несколько эксклюзивных гробов собственного изготовления. По окончании экскурсии родственникам разрешили вручить зэкам подарки. После чего последних обыскивали — нет ли чего запрещенного.

Счастливый Николай Филиппович, рассадив гостей в клубе смотреть концерт, помчался в кабинет, где принялся листать календарь, чтобы вспомнить, когда в стране отмечается День России. И был приятно удивлен, узнав, что совсем не в ноябре, как он предполагал.

* * *

Три дня спустя, когда смолкли звуки веселого праздника и наступили тягучие будни, несколько авторитетных бродяг во главе с Сумароковым заседали в одном из отрядов, глушили облегченный чифирь-лайт и «шпиляли в стиры», то есть, говоря по-русски, резались в карты. «Пулемет» — колода карт — был изготовлен местным умельцем по особой технологии. Сначала на рентгеновскую пленку наклеивалась бумага, затем через трафарет набивался рисунок и масть. На завершающем этапе колоду шлифовали стеклом, стачивая края и углы.

Играли без шестерок, в тридцать две карты. Обычаи предков. Договорились не шельмовать, хотя каждый из игроков виртуозно владел колодой. Особенно Сумрак, за долгие годы неволи научившийся передергивать карту не хуже иллюзиониста-манипулятора. Казбек, сидевший напротив, тоже успел выучить несколько фокусов, но до уровня положенца ему было так же далеко, как ученику футбольной школы до игрока премьер-лиги.

В разгар азартного сражения авторитетов побеспокоил шнырь — работающий на побегушках зэк. Вытянувшись в струнку, он доложил оперативную обстановку:

— На третьем отряде «крысу» поймали. «Правиловку» требуют.

— Кто крысил? — Сумрак отложил карты в сторону.

— Из последнего этапа. Молодой…

Блатные довольно переглянулись. «Крысятничество», то есть воровство у своих, считается тягчайшим преступлением. С соответствующим примерным наказанием. Например, раздроблением пальцев руки ломиком или изнасилованием в особо извращенной форме. В общем, предстояло забавное зрелище. Особенно если «крыса» молодая и неопытная.

— Пошли, — Сумрак поднялся из-за игрового стола, — после «дошпиляем».

В третьем отряде жили в основном мужики — каста рабочих пчел. Когда положенец переступил порог барака, все поднялись.

«Крысой» оказался Милюков, тот самый любознательный первоход. Он стоял на коленях между нар и хлюпал носом, с ужасом поглядывая на приготовленный для экзекуции ломик. Его уже обрадовали инвалидной перспективой.

— Что скрысил? — Сумрак посмотрел на пойманного, пытаясь вспомнить, где он с ним не так давно пересекался. Ах да, в карантине, когда мента топтали.

— Сгущенку, — доложил старший отряда, — у Браги. Из тумбочки. В гальюне хавал, сучонок.

— Верно? — Положенец повернулся к Милюкову.

Тот молча кивнул, продолжая стоять на коленях.

— Тебе сколько лет?

— Во… Восемнадцать.

— Сел за что?

— В магазин залез… В селе работы нет, у матери трое… Жрать хотелось…

— И что, сразу на строгий режим?

— Я замок подпилил… Судья вредная попалась.

Милюков заплакал, но не из-за несправедливого приговора, а из-за предстоящей расправы. Тон авторитета не сулил снисхождения.

Сумрак взял ломик. Первоход задрожал. Народ одобрительно загудел.

— Кончай хныкать. Не баба. У своих почему крысил?

— Есть хотел, — шмыгнул носом Милюков.

— Работаешь?

Парень отрицательно покачал головой и вытер слезы.

— Не берут. На «промку»[11]желающих много… Я б работал.

Шаман, маячивший за спиной авторитета, саданул кулаком о ладонь.

— К чему эти «коляски»[12]дешевые? Руку под лом — и в петушатник…

— Задохнись! — бросил ему Витя. — Без тебя разберемся…

Он вплотную подошел к Милюкову, несколько раз подбросил на ладони ломик, словно прицеливаясь.

— Не надо… Пожалуйста… Я больше не буду, — шепотом, почти безо всякой надежды попросил парень, подняв на авторитета красные от слез глаза. Словно ребенок, увидевший, как отец снимает ремень, но понимающий, что порцию горячего он все равно получит.

— Встань! И правую руку вперед! — приказал Сумрак, приподнимая ломик.

Милюков, словно пьяный, со второй попытки кое-как поднялся, но руки спрятал за спиной. Окинул умоляющим взглядом народ, пытаясь найти хоть одного заступника. Не нашел.

— Тебе сказали, руку вперед! — крикнул кто-то из толпы. — Будь мужиком!

Приговоренный, смирившись с участью, зажмурился и протянул вперед трясущуюся, как на центрифуге, тощую руку. Перебить кость хватит одного удара. Публика приготовилась получить удовольствие.

Но тут Сумрак сделал то, чего от него никто не ожидал. И, возможно, даже он сам. Отбросил ломик на нары, быстро вытащил из брюк ремень, схватил парня за шею, нагнул его и, сунув голову между ног, с десяток раз прошелся ремнем по заднице, приговаривая: «Не воруй у своих, не воруй!»

Милюков юлил задницей, но не кричал, только скулил, словно щенок. Когда экзекуция закончилась, он свалился на пол. Блатные зароптали, они ожидали большего.

— Коменданта «промки» сюда, — велел Сумароков шнырю, вставляя в брюки ремень, — только «шементом».[13]

Шнырь кивнул и помчался исполнять приказ. Меньше чем через минуту он вернулся вместе с запыхавшимся комендантом — активистом, боявшимся блатных больше лагерного начальства.

— Звал, Витя?

— Видишь этого джуса? — кивнул авторитет на валявшегося Милюкова. — Завтра устроишь его на работу. Где лавэ побольше. Не всосал, что ли?! Не слышу!..

— Сделаю, — заверил комендант.

Сумароков посмотрел на выпоротого.

— Иди и «бычь». Будешь получать рабочую пайку и в лабазе отовариваться. Скрысишь еще раз, спросим как с «симпатичного», потом как с «понимающего».

В переводе с «фени» эта фраза звучала бы так: «Иди и работай. Будешь получать рабочий паек и покупать продукты в лагерной лавке. Украдешь еще раз — сначала изнасилуем, потом покалечим». Но Сумрак, в силу понятных причин, родной речью в совершенстве уже не владел. Подзабыл, словно человек, давно живущий в эмиграции. Впрочем, Милюков все понял без переводчика. Поднялся с пола, утер сопли. Пробормотал: «Спасибо, дяденька…» И пока авторитет не передумал, нырнул в толпу.

Сумрак быстро вышел из барака. На улице его догнали Казбек и еще пара блатных.

— Витя, это по жизни неправильно. «Крысу» вообще в петушатник загнать надо. Ты Акуле клешню раздробил, а этому пионеру только по жопе надавал.

— Он и есть пионер, — мрачно, но уверенно ответил положенец, — только от мамкиной сиськи оторвали. А Акула взрослый мужик. Блатовал, на баулах сидел…[14]Ты, Шаман, после «наркомовского» ужина каждый раз хавчик топаешь.[15]А пацан с детства досыта не ел. Ростом с член и весом с пайку…

— Понятия для всех, — поддержал Казбека один из блатных.

— Засохни… Вы, как ястребы гудзонские, только и ждете, кого бы за косяк изуродовать. Руку парню сломать не долго, только он и так судьбой контуженный. Попадется еще раз, лично граблю оттяпаю.

Сумрак пока и сам не понимал, что произошло. Он ведь действительно поступил не по понятиям, дав слабину. Закон один для всех. И наказание тоже. Но… Что-то его остановило. Как тогда, с тем ментом. Он мог смело послать Вышкина подальше, и одним мусорком на земле стало бы меньше. Самое интересное, что, не взяв греха на душу, Витя чувствовал себя гораздо уютнее. И был уверен, что сегодняшняя слабина не пойдет ему во вред, а, скорее, наоборот — поможет в ближайшем будущем. «Сентиментальным, что ли, становлюсь? Бардак!»

Будет очень обидно, ежели пацан снова проворуется. Авторитет положенца, конечно, не пострадает, но определенный удар по самолюбию это нанесет.

Вечером он подозвал дежурного шныря. Велел собрать в пакет курева, чая, консервов, конфет. Спросил, есть ли у Милюкова кореша в отряде.

— Отдай им пакет, пусть ему передадут. Мол, «подгон» с «дачки». Да не спались, что от меня «грев». Похороню.

— Понял, все сделаю.

«Нет, что-то определенно происходит… Может, старею?.. Надо, пожалуй, напрячь Вышкина, чтоб парня расконвоировал.Иначе зачмырят, когда откинусь…»[16]

* * *

За неделю до первомайских праздников Николай Филиппович написал рапорт с просьбой предоставить ему очередной отпуск. Иначе не дотянет до пенсии. Да и к сыну в Екатеринбург надо съездить, подготовить плацдарм для переселения. А потом, не выходя из отпуска, взять больничный на месяцок-другой, в госпитале поваляться. Болячек хватает. Глядишь, вторую группу инвалидности вылежит. С соответствующим денежным приложением. И выйдет на службу, только чтобы передать дела и проставиться за окончание государевой службы. Так делали почти все его коллеги, не желавшие после сорока пяти продлевать контракт.

Рапорт сначала подписывать не хотели, с руководящими кадрами в колонии был дефицит — замначальника по безопасности и оперативной работе проваляется со своей спиной до конца лета, а на пьяницу замполита полагаться нельзя. Помог прекрасно проведенный «День лагеря», воспоминания о котором сразу улучшали настроение шефу управления. К тому же Николай Филиппович твердо заверил, что Гладких прекрасно справится с обязанностями хозяина (в чем лично сомневался). Но отпуск гораздо важнее, тем более что билеты до Екатеринбурга были уже куплены. В крайнем случае, пришлют подмогу.

В общем, накрыв дежурную поляну в своем кабинете и вручив начальнику оперчасти «ядерный чемоданчик» и большую зоновскую печать, Николай Филиппович попрощался с коллективом и погрузился в купейный вагон.

Нельзя сказать, что Федор Васильевич Гладких сильно огорчился от перспективы отвечать за лагерь в течение двух, а то и трех предстоящих месяцев. Наоборот, это был хороший шанс показать всем, кто есть кто в зоне. И главное — лишиться неудобной приставки И. О., стать полноправным хозяином, когда Вышкин уйдет на пенсион. Но для этого необходимо себя зарекомендовать. Например, красиво и грамотно разобраться с нештатной ситуацией.

Что это еще за воровская власть? Ишь, устроили разделение на красных и черных. Власть должна быть одна — царская! В смысле — государственная. А кто не согласен, тому объясним. Если надо — жестко объясним. И если не надо — все равно жестко. Чтобы дошло сразу и навсегда. Бей черных, пока не покраснеют!..

Объяснять Федор Васильевич решил в ближайший же понедельник, не откладывая революцию на потом. Разработал на бумаге секретный план вооруженного восстания, который впоследствии сжег в пепельнице. Накануне, в воскресенье, встретился в условленном месте с Казбеком Шамаевым. Победить в революции без поддержки изнутри довольно сложно, значит, надо привлекать на свою сторону сочувствующих. Шаман — как раз то, что нужно. Сочувствует. И с Сумраком у него скрытый конфликт, и крюк на Казбека крепкий. Без уговоров пойдет на баррикады за светлое будущее.

— Ну вот, Казбекушка, и сбылась твоя вековая мечта, — романтично начал кум.

— На УДО выхожу?!

— Круче. Бугром станешь. Большим-большим бугром. Вместо Сумрака. Как ты и хотел.

— А он куда?.. — насторожился Казбек, крысиным чутьем распознав подвох.

— Добровольно сложит полномочия. Или не добровольно. Но сложит. За это я как исполняющий обязанности хозяина отвечаю. Зарвался он окончательно, пора осадить. Согласен?

— Осадить давно пора, — злорадно ухмыльнулся Казбек, сразу вспомнив пощечину и пенный душ из огнетушителя. — А как же сходняк воровской? Паша Клык? Он же его ставил — ему и снимать.

— Не понял. Кто такой Паша Клык? Министр юстиции? Или начальник управления исполнения наказаний?

— Вор в законе.

— Что-то я такой должности не припомню… Начальник оперчасти — есть, замполит есть. Даже завхоз есть… А как ты сказал… Вор? В законе? Надо же такое выдумать… Даже смешно, ей-богу.

Казбек промолчал, что кум расценил как согласие.

— Короче, слушай и запоминай. Завтра вечером дуй на пищеблок. Кинешь в котел на ужин что поаппетитней. Пару крыс дохлых или дерьма собачьего. На твой вкус. Кстати, я слышал, Витя не всем блатным одинаково нравится. Верно?

— Верно. Медведь с ним не здоровается. А Акула вообще не любит за сломанную руку, хотя он уже не блатной. Шлямбур, обратно…

— Слушай, что у вас за зверинец?! Отвыкай, однако. Не Медведь, а заключенный Гималайский, не Акула, а заключенный Пескарев. В общем, предупреди их, чтобы после отбоя залегли в «локалке»[17]первого отряда и не высовывались. И сам заляг.

— А потом?

— Ждите сигнала. Утром станешь бугром. Поможешь мне навести в зоне порядок. Уверен, ты справишься. Как видишь, ничего сложного.

«Но и ничего простого, — подумал хитрый Казбек. — Занять место положенца без разрешения блатного сходняка — все равно что с вышки на колючку прыгнуть. Без задницы останешься. И без башки».

Но возражать не стал. Перевесила «любовь» к Сумраку — уж очень хотелось шакалу горлянку покоцать. Да и крюк мешал возразить. Крепок, зараза, — не соскочишь.

— Мента мне отдашь?

Вспомнился удар Кольцова ниже пояса. Неплохо бы поквитаться.

— Зачем он тебе?

— Должок хочу вернуть.

Гладких размышлял недолго:

— Забирай!

Казбек кивнул и отправился ловить крысу. С дерьмом связываться не хотелось, а с крысами в лагере дефицита не наблюдалось.

Гладких тем временем вернулся в кабинет и продолжил подготовку к перевороту. Все должно произойти естественно, без сюжетных натяжек. Иначе возможны незапланированные повороты.

* * *

Революция, о которой так долго шептали ссученные меньшевики-активисты, началась вечером следующих суток, когда один из проголодавшихся зэков обнаружил в миске с бизнес-ланчем вареную крысиную голову. Вместо мяса. С подливкой. Ладно б таракана или волос. А то башню крысиную! Особенно добавляли аппетита глазки, из черных превратившиеся в белые.

— Что за бля?! Атас! Шеф-повара сюда! И хозяина ресторана!

Народ отреагировал бурно. Побросал «весла» и застучал кулаками по столу. Шеф-повар, услышав о недоразумении, заперся на кухне, забаррикадировав двери разделочным столом и чаном с квашеной капустой. За такой «деликатес» варка в котле на медленном огне ему была обеспечена. Это в лучшем случае. В худшем — отрежут гениталии, заставят сварить вкрутую, потом схавать с аппетитом и сказать спасибо. Авторитеты, хоть и питались отдельно, из передачек, но подобных изысков кухни не прощали. А уж если Сумрак узнает…

Как назло, именно сейчас в столовой ужинали несколько блатных гурманов. И они громче других выразили свое неудовлетворение. Так громко, что их вопли долетели до оперчасти. И Гладких как добросовестный исполняющий обязанности начальника колонии был вынужден живо отреагировать и прийти практически через минуту.

— В чем дело, граждане заключенные?

— Сами крыс жрите!

Алюминиевая миска шлепнулась на пол, прямо под ноги хозяину.

— Всем немедленно вернуться за столы и закончить ужин! Отказ от приема пищи расцениваю как неповиновение и нарушение режима!

— Пошел ты!.. Лучше в ШИЗО париться, чем крыс хавать!

Грубиян тут же получил от кума мастерский хук в челюсть.

— За стол, я сказал!..

К несчастью, получивший по физиономии оказался блатным. И — по понятиям — в обязательном порядке был вынужден ответить. Закон предков. Иначе какой ты, на хрен, блатной? Так, фантик от ириски…

Он и ответил. Прямым слева. Фуражка Гладких улетела на пол, а он сам — под стол. Но кум, разумеется, пришел в ресторан не один, а с вооруженными спецсредствами бодигардами. Почти вся рота охраны. Как действовать в подобных ситуациях, те знали превосходно — за спиной десятки репетиций. Вынутые из ножен дубинки, поднятые щиты, взведенные газовые баллончики.

— Всем стоять!..

Блатной получил спецсредством в кадык и больше не блатовал. Гладких поднялся с пола, брезгливо отряхнулся и, прижимая платок к разбитой губе, повторил:

— Я сказал, всем вернуться за стол и закончить ужин! Этого в карцер. Повара — в оперчасть!

Срочно изолировать повара нужно было вовсе не для того, чтобы выяснить, как в макароны попала крыса. Гладких прекрасно понимал, что до завтрака кулинар-затейник вряд ли дотянет. А нам не надо случайных жертв.

Но заканчивать ужин заключенные категорически не желали. Не столько из-за крысы, сколько из-за отношения. Получается, раз мы в неволе, то уже и не люди, а свиньи. Ладно б кум по-человечески поговорил, успокоил, пообещал разобраться, а то сразу в морду. Филиппыч такого себе никогда не позволял. Да, стишки бестолковые заставлял разучивать, но чтоб с ходу в морду… А этот прыщик второй день у власти — и сразу беспредел. А не ответишь, так и сядет на шею!

Поэтому миски со свежей крысятиной по-прежнему летели на пол.

— Не будем жрать!

Это был бунт. Кровавый и беспощадный. А с бунтовщиками никаких переговоров! Бунтовщиков в карцер и на плаху!

В толпе Федор Васильевич заметил Кольцова. Тот тоже не спешил возвращаться к трапезе.

«Ага, наш пострел везде поспел! Ладно…»

На обратном пути Гладких завернул в санчасть — оказать себе первую медицинскую помощь и документально зафиксировать телесные повреждения. Чтобы все было по закону.

Потом из кабинета он связался с командиром тихомирского «Тайфуна».

— В колонии бунт. Отказ от приема пищи. Нападение на начальника. То есть на меня. Срочно нужны ваши бойцы для усмирения и профилактики. Ждем с нетерпением к часу ночи. Встретим хлебом-солью.

Командир пообещал прибыть лично. Докладывать в управление о беспорядке Федор Васильевич пока не стал. Потом всегда можно найти оправдание. Мол, забыл по неопытности или хотел разобраться самостоятельно.

Затем Гладких предупредил командира роты охраны, что ночью предстоит серьезная профилактическая операция. Велел разминаться и дразнить собак. Своих подчиненных оперов, наоборот, отправил по домам. Лишние свидетели революции не нужны.

Что ж, теперь поглядим, чья власть уважаемей… И кто здесь настоящий авторитет.

* * *

Поднятый по тревоге «Тайфун» примчался в колонию без четверти полночь на двух автобусах. Сергей Гагарин, командир этого грозного подразделения, оставил своих бойцов в шлюзе, а сам отправился к хозяину. Обещанного хлеба-соли не было — Гладких озабоченным голосом докладывал кому-то оперативную обстановку. Командир роты охраны сидел на стуле в бронежилете, поставив автомат между ног.

— Да, да… Хватит церемониться! Уже доигрались в демократию, ёпть! Думают, раз Вышкин в отпуске, можно борзеть! Они завтра бассейн вместо плаца потребуют вырыть и песочку пляжного привезти!.. Еще раз повторяю — колония вышла из подчинения… Так… Понял. Да, «Тайфун» уже здесь. Хорошо… Конечно, доложу. Отбой.

Федор Васильевич бросил трубку, протянул руку прибывшему командиру.

— Привет, Сергей.

Офицеры были знакомы: «Тайфун» регулярно наведывался в лагерь, в основном для тренировок, крайне редко — для работы. Колония считалась относительно спокойной, Вышкин добивался дисциплины в основном не силовыми, а политическими методами.

Гладких повторил страшный рассказ, добавив в него ярких и сочных красок и мрачных эпитетов. По всему выходило, что положение в зоне пока не критическое, но, если не принять срочных мер, кризис наступит и последствия будут устрашающими.

— Из управы приказали действовать жестко, — он кивнул на телефон, — чтобы прочувствовали.

— Это можно, — усмехнулся Гагарин, почесывая кулак. Он хоть и не был жестким человеком, но прекрасно понимал, что без силовых методов в лагерях никуда. Контингент, как правило, доброго отношения не понимает: один раз проявишь лояльность — вконец оборзеют. Как говорится, куда зэка ни целуй — везде задница. Правда, от ненужного беспредела Гагарин своих бойцов отучал — все-таки заключенные, как ни крути, тоже люди, и всех под одну дубинку причесывать нельзя.

Гладких подошел к схеме территории лагеря, украшающей серую стену.

— Начнем часика в четыре. Самый сон. Зачинщики живут здесь… — Федор Васильевич, словно учитель, ткнул авторучкой-указкой на один из бараков. — Вот это актив, его можно не трогать. Выводим всех на локалки и, как говорится, проводим исправительно-воспитательную беседу на свежем воздухе.

Гладких вернулся к столу, протянул Сергею личную карточку заключенного.

— Это зачинщик. Кличка — Сумрак. Его доставишь ко мне.

— Сделаем! — легко пообещал Гагарин.

— Он резкий и с гонором, — предупредил Гладких. — Не расслабляйтесь! Его койка последняя в правом ряду.

— Редкий отморозок, — подтвердил командир охраны. — Всю жизнь по зонам — нарушение режима да неповиновение…

— Мы никогда не расслабляемся. — Сергей запомнил лицо Сумарокова и протянул карточку куму. — Какие еще бараки окучивать?

— Третий и пятый. Остальными займется охрана.

Командир «Тайфуна» неспешно вернулся в автобус, чтобы поставить задачу подчиненным.

Федор Васильевич выглянул в окно и улыбнулся. Пока все шло как надо — по грамотно разработанному плану. Даже «звонок из управы» смотрелся вполне реалистично: «тайфуновец» ничего не прочухал.

Какое красивое небо… Ни облачка. Только звезды… И часовые на вышках! Стражники королевства. Петь хочется от восторга!

* * *

Как полководец Суворов, запросто спавший в солдатских палатках, Сумрак обитал в обычном бараке, в общей спальной секции. Впрочем, хата все равно была необычной, «котловой» — здесь в нескольких коробках хранился общий котел: сигареты, чай, кое-какие другие полезные продукты. За сохранностью этого богатства надзирал специальный зэк, назначенный положенцем. Без его ведома никто не имел права запустить руку в коробки. Мало того, если администрация попыталась бы завладеть содержимым, заключенные должны были дружно встать на защиту котла, даже под угрозой нового срока. На это, собственно, и строил свой расчет Гладких, отправляя «тайфуновцев» в «котловую» хату.

Положенец, разумеется, уже знал о конфликте в столовой. И сразу заподозрил неладное — после таких заморочек «ответка» от хозяина приходит мгновенно. А тем паче от получившего по морде Гладких… А тут — ничего, только пальчиком погрозил… Ударившего хозяина зэка оставили в хате, хотя обычно и за меньшие проступки отправляют в карцер. Нет, тут явно замышлялась какая-то подлянка… Похоже, надо готовиться к празднику «веселых дубинок».

До двух ночи Сумрак не смыкал глаз, то и дело выглядывая в окно, но ничего подозрительного не заметил. Обычная лагерная ночь, правда, в нескольких кабинетах штаба, в том числе «хозяйском», горел свет. Возможно, забыли выключить. Либо Гладких остался дежурить от руководства и разрабатывал злодейский план возмездия.

В два часа Сумрак все-таки закемарил, прикинув, что наказание последует утром. На свежую голову. И, конечно же, ошибся. В начале пятого, когда сон особенно крепок, в барак ворвались страшные «люди в черном». С масками на мужественных лицах, в бронежилетах на мужественных торсах, берцах на мужественных ногах и в шлемах-сферах на мужественных черепах. Свое название «Тайфун» они оправдали на все двести процентов. «Эх, „тайфунушка“, ухнем!» Засвистели злые дубинки, захрустели сломанные кости, брызнула алая зэковская кровушка… Прекрасная цветная иллюстрация к лекции на тему «Соблюдение конституционных прав заключенных при подавлении бунтов».

Спящих на втором ярусе скидывали вниз, тут же умело обрабатывали коваными берцами, хотя большинство и не думало оказывать сопротивление, а некоторые даже толком и не проснулись. Мы вам покажем, суки, как режим нарушать! Как хозяина по лицу бить! Как бунтовать! Зэчье поганое! На колени, свиньи!

Крики, стоны, мат, гомон… Хриплый собачий лай с улицы, треск выстрелов. Зэков выкидывали на улицу, сгоняли в угол локалки, ставили на колени и заставляли закрывать затылки руками. Кто поднимал голову, тут же получал по ней дубинкой. Или берцами по почкам.

Сергей сразу кинулся в дальний угол барака, где ночевал Сумрак. По пути сбил с ног выскочившего в проем мужика. Положенца на нарах не оказалось. На всякий случай командир заглянул под нары. Пусто. Свалил, что ли?

— Не подходи, с-суки!!!

Сергей обернулся на крик. Сумрак в одних трусах стоял возле сложенных у стены коробок, напоминая римского гладиатора. Руки согнуты в локтях, как у боксера. Чувствуется, мужик крепкий и суровый.

Первый подскочивший к нему боец ощутил силу этих рук на своей персоне. Правый кулак положенца выстрелил, словно из пращи, в центр маски, а левый зацепил подбородок «тайфуновца» снизу. Стокилограммовый сержант рухнул на ближайшие нары, придавив тощего блатного. Рядом с авторитетом тут же выросли несколько угрюмых зэков — трогать котел никому не позволено! Ни «Тайфуну», ни дьяволу, ни президенту страны, если они вдруг пожелают без спроса попить общего чайку или выкурить сигаретку…

Но что такое кулак против щитов и дубинок? Комеди-клаб. Через полминуты защитники общего имущества лежали на полу и превращались в мясо. Точнее, в фарш. И превратились бы, не осади Гагарин своих бойцов.

— Отставить!..

— Сергеич, они, блин, не догоняют!

— Отставить!.. Этого в штаб, к хозяину. Остальных на локалку…

Уже не стоявшего на ногах Сумрака подхватили под руки и поволокли к выходу.

Шамаев с группой преданных делу революции товарищей, как и было оговорено, в своем бараке не ночевал, дабы не попасть под тлетворное и болезненное влияние «Тайфуна». Вся честная компания залегла в локалке первого отряда, за деревянным сортиром. К активистам воспитательных мер не применялось — они и так все воспитанные. Поэтому отсюда, лежа на молодой травке, можно спокойно наблюдать за ходом переворота. Но в планы Казбека это не входило. Необходимо использовать революционную ситуацию в своих благородных целях. Например, загнать под ребро заточку менту поганому. Все спишут на «Тайфун». Оказал сопротивление. Смерть врагам революции! Лютая смерть!

Активисты тоже не спали, разбуженные криками и выстрелами. Все прилипли к окнам, но из барака никто не выходил, опасаясь нечаянно попасть под огонь.

— Шлямбур! — шепнул соратнику Шаман, доставая заточку, сделанную из гигантского, специально прокаленного гвоздя. — Сходи в хату, вызови мента. Только по-тихому.

— А если не пойдет?

— А ты попроси. Вежливо… Типа, базар есть.

Шлямбур выбрался из травы и, по-партизански пригнувшись, побежал к дверям барака. Шаман принялся разминать руку.


Сумрака приволокли не в кабинет Вышкина, который находился на втором этаже штаба, а в оперчасть, на первый. Гладких прикинул, что беседовать привычнее в родных стенах. А то сломаешь ненароком какой-нибудь сувенир или распятие — шеф потом на говно изойдет.

Положенца усадили на табурет, руки сцепили браслетами, правда, не за спиной, а спереди. Два двухметровых воина с дубинками встали по бокам. Впрочем, хватило бы и одного — переломанный положенец самостоятельно даже подняться не мог. Он тяжело дышал, хрипя порванной пастью, словно задыхаясь от нехватки воздуха. Вместо правого глаза — кровавый сгусток. На распухшей губе висел выбитый зуб. Из уха сочилась алая струйка. Очень правильная картина. Прекрасный грим. Вернее, не грим. Все вживую, без фонограммы.

Собаке — собачья… Порция воды из чайника на голову.

— Очухался, пидор?

Сумрак сплюнул под ноги кровь, поднял голову.

— Вижу, очухался… Мужики, посидите в коридоре, у меня с этим чушком интимный разговор. Только далеко не уходите.

«Тайфуновцы» воткнули дубинки в ножны и молча покинули кабинет.

— Ну что, трухлявый, понял, кто здесь главный?.. Жить, сука, хочешь? — задал главный вопрос начальник оперчасти, опустив для экономии приветственное слово.

Сумрак не ответил, лишь еще раз плюнул под ноги куму.

— Я не люблю, когда в моем кабинете плюются, сука… Еще раз харкнешь, харей твоей подотру.

Гладких вплотную подошел к положенцу, схватил за волосы и прошептал:

— Короче, у тебя один шанс выползти отсюда живым. Ни полтора, ни два. А один… Сейчас толкуешь мне, куда общак дел. Иначе сдохнешь при оказании сопротивления органам государственной власти. Я внятно объясняю? Повторять не надо?

Сумароков покачал головой, но потом откинулся на табурете и, застонав от боли, сцепленными в замок руками врезал куму по скуле. Тот хрюкнул и опрокинулся на стол.

На шум мгновенно набежала стража и принялась заступаться за обиженного начальника. Его попранная честь отстаивалась ногами и дубинками. Положенца запросто могли затоптать, но тут вовремя вмешался кум — он еще не закончил дознание, а мертвый Сумрак вряд ли что-нибудь скажет.

— Не надо, мужики, я сам. Покурите.

— Мы не курим. Спортсмены.

— Ну, тогда ступайте потренируйтесь. Только этого… на место посадите. И смотрите, чтоб никого посторонних в коридоре не было!

Стража поклонилась, послушно выполнила просьбу и удалилась. Гладких взял со стола холодный дырокол и прижал его к оскорбленной скуле.

— Ну, что, петух… Продолжим?

* * *

Шлямбур, как закаленный в криминальных войнах боец, прекрасно понимал, что мент из барака добровольно не выйдет. Можно, конечно, вырубить и вытащить — никто за него не впишется, но Шаман велел сделать все по-тихому. А значит, надо использовать самое коварное оружие — доброту.

Блатной незаметно, серой мышью скользнул в барак. Народ не обратил на него внимания, все теснились возле окон и обсуждали происходящее, делая ставки, кто возьмет верх — зэки или администрация. Кольцов сидел на своей шконке, прислушиваясь к разговорам. Шлямбур вынырнул из тени, подсел рядом и зашептал:

— Слышь, мент… Наши базар слышали, что тебя кум прессануть собрался. Под шумок. Лыбишься ты ему не очень широко.

Кольцов недоверчиво прищурился:

— И что?..

— Сейчас цириков за тобой пришлет. Там, за сортиром, дырка в локалке есть, ныряй в нее и отсидись, пока все не стихнет.

— А тебе-то какая печаль?

— Никакая… Сумрак велел. Айда, провожу…

Шлямбур снова скрылся в тень и вынырнул возле дверей, откуда призывно помахал рукой. Кольцов до этого не общался со Шлямбуром, но знал, что тот дружбанит с Казбеком. И с чего вдруг такая забота? И как это Сумрак мог похлопотать за мента, если его самого пять минут назад протащили мимо барака в штаб? Что ж он, улучил момент и велел Шлямбуру предупредить? И, главное, дырка в локалке находилась вовсе не за сортиром, а у торца барака — об этой «страшной тайне» знали все активисты. Ну и хитры вы, блатные, с подходцами вашими… Но разобраться с вами все равно придется.

Бывший опер решил задать Шлямбуру пару уточняющих вопросов, предупредив об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Шлямбур же отвечать на них не собирался, помня о своем конституционном праве. И когда мент оказался за порогом барака, подскочил к нему сзади и упер под ребро заточенную алюминиевую расческу.

— Быстро к сортиру… Запорю…

— Тихо, тихо, не гоношись… Понял я, понял.

— А понял — шевели копытами.

Расческа проткнула робу. Остра… Кольцов не сопротивлялся, помня об умении блатных мастерски обращаться с колюще-режущим оружием. Моргнуть не успеешь, как пика окажется в почке, а душа на Страшном суде. Но и покорно идти на заклание он не собирался. Надо просто правильно выбрать момент.

Часовые на воротах локалки любовались процессом подавления бунта, поэтому парочку, вышедшую из барака, не заметили. Удобный момент настал, когда лицо Шлямбура накрыл луч прожектора с вышки. Кольцов не стал бить с разворота — зэк мог почуять движение и среагировать. Поэтому он просто отскочил в сторону и бросился бежать к заветной дырке в заборе. Краем глаза засек, как от сортира отделились две тени.

— Стой, сука!..

«Стрелять буду», — добавил про себя опер.

Бегал он неплохо, особенно кроссы — каждый год отдувался за райотдел на смотрах профессионального мастерства. А сейчас вообще мчался по-олимпийски, словно за золотом… Как забавна и переменчива жизнь! Обычно догонял он, а от него — убегали.

Но быстро сказка сказывается, а дело еще быстрее делается. Особенно когда заточка в спину дышит. Шлямбур подготовился к забегу намного хуже — открытый туберкулез, никотин, карцер, никаких тренировок, да и мотивация не та… И когда Кольцов нырнул в спасительную дырку, соперников отделяло от него целых пять метров. Впрочем, посрамленный преследователь не собирался сдаваться без боя, тоже ловко преодолев полосу препятствий. Уж больно хотелось окропить землицу кровушкой ментовской, насладиться его предсмертными хрипами и агонией. За забором к блатному присоединились еще трое. Кольцов четко расслышал голосок Шамана: «Где он?!»

— К промке, гад, побежал!..

Опер действительно сначала помчался к промышленной зоне, она находилась ближе всего, но потом здраво рассудил, что прятаться в гробах — плохая примета. Поэтому он резко свернул и, укрываясь за кустами, устремился к штабу. Там точно искать не будут, а если и найдут, при «Тайфуне» резать не станут — постесняются.

Этого маневра враги не заметили и отправились по ложному пути — к гробам. Удачи вам и терпения в поисках!

До главного здания администрации, опоясанного кольцом кустарника, Кольцов добрался относительно благополучно. Здесь он выбрал место поукромней, присел и отдышался. Все, теперь главное — не высовываться и не создавать себе рекламу, чтобы не попасть под горячую руку «Тайфуна». Никому не придет в голову, что заключенный затихарился прямо под зашторенными окнами начальника оперчасти. Со стороны дорожки его не видно — кусты уже начали покрываться ранней листвой.

Да, мечты сбываются… Угрозы Шамана — не кот начхал. Этот джигит-«душелюб» не успокоится, пока его не прикончит. Гляди-ка — только-только Сумраку ласты завернули, как Шаман сразу подсуетился! Словно заранее знал… А иначе как он оказался в локалке активистов, если все нормальные люди с «Тайфуном» бьются? Да еще и не один оказался, а со своими кунаками-пристебаями!

Разгадать сию загадку Кольцов не успел. Его отвлекли до боли знакомые звуки, которые вылетели из приоткрытой форточки кумовского кабинета. Так обычно звучит мягкое человеческое тело, когда падает на твердый пол. Картину дополнил демонический голос Гладких: «Молись, сучара!..»

После таких обнадеживающих предложений волей-неволей хочется посмотреть на молящегося. Хоть одним глазком. Даже под угрозой быть замеченным.

Кольцов привстал и осторожно глянул в зарешеченное окно. Неплотно задернутые шторы позволяли оценить сцену. Сцена симпатичная. Голова может закружиться от восторга. От счастья, что не ты сейчас сидишь на стуле в наручниках.

А Федор Васильевич — сатрап, однако, хоть и заботливым прикидывается. К тому ж фантазер. Дыроколом бить — не каждый додумается. Видимо, дубинкой — это пошло, без изюминки. Да и лупит с пониманием, не абы как, а в нужные места человеческого организма. Организм уже основательно разрушен: не пойми кому и принадлежит. И только оценив общую ситуацию, можно догадаться, что на стуле сидит господин Сумрак… И вряд ли он самостоятельно помолится. И даже встанет.

Услышав голоса за спиной, Кольцов быстро опустился на землю. Пара «тайфуновцев» в масках зашли в штаб.

Да, хреновато дело… Сумрак живым из кабинета не выйдет — к бабке не ходи. Потом спишут на неповиновение или несчастный случай на производстве. Сколько таких вариантов. У положенца наверняка нет ни родных, ни близких, жаловаться и искать правды некому. А не станет Сумрака — смело заказывай гроб на «промке». Не для него — для себя. Сбежать нереально, куму жаловаться тоже. Можно, конечно, принять предложение постукивать, но… Как-то не хотелось. Не вызывает Гладких ни уважения, ни доверия.

Евгений Дмитриевич Кольцов и сам не ангел, тоже народ на компромате вербовал, но никогда сей компромат не создавал — использовал только готовые грехи человечка. Нагрешил? Отрабатывай!.. А здесь без всяких грехов нагибают. Не желаешь работать — будем прессовать. Прессом или дыроколом.

И ведь, блин, прессуют. Остается надеяться, что дырокол сломается, положенец выживет и вновь приступит к исполнению служебных обязанностей.

Как там дела, кстати? Кольцов, осмотревшись, приподнялся и вновь прилип к окну. О, да у нас пополнение! «Тайфуновец» в маске. Палач, наверное. Видно, Гладких слабоват духом человека замочить, даже зная, что ему за это ничего не будет. Или брезгует, мараться не хочет. На это есть люди в черном. Сделают профессионально и быстро. Щелк кулаком по горлу — и инфаркт миокарда. Или туберкулез. В свидетельстве о смерти. Потом скорые проводы в последний путь на тюремное кладбище.

Палач не спешил приступать к выполнению своих почетных обязанностей. Вставил в ножны дубинку, стянул масочку и вытер вспотевшее лицо. Потом он глянул в окно, словно опасаясь случайных свидетелей. Но Кольцов не пригнулся. И не потому, что стекло отражало свет и палач вряд ли засек бы наблюдателя. Не пригнулся, потому что узнал его…

И несказанно изумился, если не сказать, обалдел.

В следующую секунду он, не прячась, мчался к дверям штаба. Предбанник, коридор. Два джедая с дубинами. Не лазерными. Проскочим!

Не проскочил. Джедаи оказались не липовыми, дипломов об окончании школы джедаев не покупали. Подсекли и опрокинули по-настоящему. И ребра принялись крушить тоже по-настоящему. Кто знает, что у зэка на уме? Может, хозяина заточкой угостить хочет или в заложники захватить? Сколько таких случаев было. Поэтому надо действовать быстро, но жестко.

Опер уже тоже понял, что поступил опрометчиво, побежав к кабинету. Надо было просто подойти с поднятыми руками и, улыбаясь, позвать их коллегу.

— Се… Серега! — успел проорать Кольцов, прежде чем потная рука зажала ему нос и рот.

Когда хрустнуло запястье и тело приняло положение, которому позавидовал бы чемпион мира по камасутре, дверь кумовского кабинета распахнулась, и в коридор вышел палач, видимо, услыхавший шум возни.

— Отставить! В чем дело?!

— Попытка захвата штаба!

«Ого! — подумал Кольцов. — Хорошо, не государственный переворот».

— В кабинет прорывался. Остановили.

Джедай убрал свою лапу с лица опера.

Палач секунду-другую таращился на заключенного, который, вместо того чтобы кричать непристойности, требуя соблюдения прав, горько улыбнулся и прошептал:

— Привет, Серега…

— Женька?!.. Ёп… Отставить!

Последняя фраза относилась к джедаям, опасливо переглянувшимся между собой.

Они тут же отпустили заключенного и отошли в стороны. Командир подскочил к лежащему, приподнял ему голову.

— Женька… Ты как? Как тут?

— Потом. — Кольцов, морщась от боли, указал на дверь кумовского кабинета. — Там кум мужика дуплит… Не убивайте. Я ему обязан. Сильно обязан…

— Понял… Сейчас. — Сергей выпрямился и приказал сержантам: — Помогите ему!

Сам метнулся в кабинет. И вовремя. Раскрасневшийся, как клюква, кум уже не отдавал отчета своим действиям. Впал в детство, поняв, что ничего от положенца не добьется. И не за общак даже обидно, но за авторитет, который страдает напрасно. Чтобы я, опытный и могучий, не расколол какого-то урку, засиженного и неграмотного?!

Нанести очередной, возможно, последний, удар Гладких не успел. Появившийся в кабинете командир «Тайфуна» заблокировал кулак, а второй рукой слегка оттолкнул кума от жертвы. Тот по инерции попытался прорваться и продолжить, потом чуть осадил.

— Не понял, Сергей… В чем проблемы?

— Ты чего, сдурел?.. Он же уже труп!

Гладких, тяжело дыша, вытер ладонью вспотевший лоб:

— Туда ему и дорога… Не хер народ баламутить…

Сергей своими ключами расстегнул наручники, пощупал пульс у пребывавшего в бессознательном состоянии зэка, потом осторожно снял его со стула и уложил на пол. Ощупал голову, потом грудь и живот.

— Крепкий мужик, однако… «Скорую»!

— Не понял…

— «Скорую» вызывай! Из Потеряхино…

— Но это запрещено… У нас есть своя санчасть. Утром прибудет врач и…

— Сдохнет он, когда твой врач прибудет… — гаркнул Гагарин. — Вызывай! Или я сам вызову.

Растерявшийся Гладких не знал, что делать. Во-первых, это действительно нарушение: тяжелобольных можно отвозить только в специальную тюремную больницу, находившуюся в Тихомирске. А во-вторых… В его планы вовсе не входило оставлять Сумарокова в живых. Пленных не брать! Впрочем, можно новый срок ему припаять за нанесение телесных повреждений сотруднику лагеря. С учетом личности и прошлых судимостей прибавят еще лет пять. Сгниет в зоне, сохатый…

— А что говорить?

— Что хочешь. Упал с лесов или попал под автозак! Какая разница?!

— А если сбежит?

— Куда он сбежит? Он и уползти-то не сможет! Не дрейфь, конвоем обеспечим!

Гладких нехотя снял трубку городского телефона.

— Олег! — проорал командир в сторону двери.

Один из джедаев тут же возник на пороге.

— Побудь здесь, — приказал Сергей, словно боясь оставить Гладких наедине с Сумраком. Сам вернулся в коридор.

Кольцов сидел на полу, прислонившись к стене. Морщась от боли и зажимая руками ребра.

— Как ты? — Командир положил руку на плечо опера.

— Умеют ваши фантомасы работать… Не сдохнуть бы.

— Он в кабинет бежал, — пояснил второй сержант, — мы остановили на всякий случай… Как положено.

— Я понял. — Гагарин не стал отчитывать своих бойцов, понимая, что те действовали правильно. Хорошо хоть не стреляли. — Иди, покури…

Потом, как и Сумраку, ощупал грудь Кольцову.

— Ребра сломали, похоже… И палец. Ты уж извини их… Работа… «Скорая» сейчас приедет.

— Сюда приезжает «Скорая»? — усмехнулся Кольцов.

— Иногда… Женька, ты вообще чего здесь делаешь?.. Офигеть! Ты ж в Питере!

— Сижу, как видишь. Извини, говорить больно…

— Погоди, я сейчас…

Сергей скрылся в кабинете Гладких. Через полминуты вернулся с шинелью и подушкой. Расстелил шинель на полу, помог лечь Кольцову.

— Не двигайся… Отдыхай. Тебя больше никто не тронет… Потом поговорим.

Когда обоих грузили в старенькую машину «скорой», приехавшую из Потеряхино-2 через час с небольшим, к Сергею подошел один из сержантов.

— А ты чего, его знаешь? — кивнул он на Кольцова.

— Да…

И коротко добавил:

— Чечня…


В больнице, представлявшей собой небольшой одноэтажный деревянный барак, Сергей договорился с дежурным врачом положить привезенных из лагеря в отдельную палату. Так проще охранять.

— Где это их так? — уточнил тот, скорее формально.

— Подрались между собой.

— В милицию сообщать?

Согласно существующим порядкам, персонал больницы был обязан уведомить местные органы правопорядка о доставлении лиц с тяжелыми травмами. В Потеряхино имелся небольшой отдел.

— Не надо… Мы сами… Сумароков выживет?

— Это который тяжелый?.. Постараемся. Придется оперировать. Видно, славная была драка.

— А со вторым что?

— Пустяки. Три ребра, вывих пальца, ушиб печени. Гематомы лица.

— Когда их можно перевезти в Тихомирск? В тюремную больницу.

— Второго хоть завтра, а первого через две недели, не раньше. Если выкарабкается…


Утром Сергей вернулся в больницу. Привез новых конвойных — двух своих бойцов. Вчерашние кемарили прямо на лавочках в коридоре.

Обоих «больных» на всякий случай приковали браслетами к кровати — вдруг те чудесным образом оклемаются и сбегут через окно. Сергей не возражал. Пока не разберется, в чем дело, лучше не рисковать.

В палате стояло четыре койки, но лишних людей перевели — подальше от опасных соседей. Кольцову не спалось. Он лежал на койке с открытыми глазами, отходя от уколов. Правая рука в бинтах, левая в браслетах. Сумароков, похожий на свежеприготовленную мумию с перевязанным глазом, признаков жизни не подавал, но, без сомнения, был жив, иначе находился бы не в палате, а в подвале, в больничном морге.

— Привет. Как ты?

— Нормально. Спасибо, что не убили.

— Да ладно. Ты на мужиков зла не держи. Они ж не знали, что ты ко мне бежал.

Сергей поставил на тумбочку пакет с провиантом и бутылкой коньяка, отстегнул Кольцова от кровати.

— Давай за встречу… Врач сказал, в разумных количествах противопоказаний нет. Лучше всяких анальгинов.

Выпили, не закусывая, по сотке из пластиковых стаканчиков.

— Ну, давай, рассказывай, как тебя в зону занесло. Да еще в строгую.

Кольцов рассказал. То же, что и всем: неудачно дал в морду одному козлу, получил срок.

— Но почему сюда отправили? Ты ж мент!

— Как говорится в старом анекдоте — есть нюанс. Я — бывший мент. В общем, рапортину я написал на увольнение. Задним числом. Якобы за неделю до драки.

— Сильно попросили?

— Нет, сам… Начальнику розыска повышение светило, я подводить не хотел. Он мужик отличный, за нас постоянно вписывался. А тут такое ЧП. Какое уж повышение, на пенсион бы не отправили. А не повысили б его, повысили б другого… Урода одного.

— Погоди, но бывших тоже на спецзону должны отправлять…

— Я тоже так думал… Знал бы наверняка, еще подумал бы насчет рапорта… Но в УФСИНе думают по-другому…

— Бардак!.. — резюмировал Гагарин.

Они выпили еще по сто, вспомнили командировку, где познакомились, живых и погибших. Про то, как мерзли на блокпосту, как, углубившись в лес за дровами для бани, нарвались на засаду и еле выбрались, отделавшись легкими ранениями… Потом перешли к реалиям мирной жизни.

— А ты, значит, здесь зэков прессуешь.

— Не прессую, а иногда помогаю администрациям колоний. При подавлении массовых беспорядков или бунтов.

— Умеючи подавляете, — кивнул Кольцов на мумифицированного Сумрака.

— Так он сам виноват — бузу поднял. Да еще при задержании нашего вырубил.

— Вообще-то ему не резон бузу поднимать. Да и не было у нас бузы особой. Крысу в макаронах нашли, жрать отказались. Кум прибежал в столовку, хай поднял, блатному по морде дал, тот ответил. Вот и вся буза… Кто вас-то вызвал?

— Гладких и вызвал. Мол, зона бунтует, на голодовку села, надо усмирять.

— Развел он вас, похоже…

— Зачем?

— Откуда я знаю? Может, власть показать, пока Вышкин в отпуске. Потом вряд ли получится.

— Он, кстати, и на Сумарокова ткнул, дескать, он зачинщик.

— Да Сумрак вообще ни при чем, его в столовке не было.

— Странно. — Сергей посмотрел на Сумрака. — Ты, кстати, говорил, что ему чем-то обязан.

Евгений поведал о происшествии в карантине, закончив рассказ на лирической ноте:

— Короче, Серега, если товарищ Сумрак не вернется по месту несения службы, мне там тоже ловить нечего…

— Скорей всего, не вернется… Ему лет пять ДП[18]светит за вчерашнее. С переводом в другую колонию. Гладких уже рапорт накатал… А может, и тебя в другую зону перекинуть? Я могу договориться.

— Какая разница? От перемены мест отсидки сумма срока не меняется. Что так зарежут, что эдак.

— Ладно, придумаем что-нибудь, не тоскуй… Я с врачом договорился, он разрешение на твой переезд в Тихомирск только через пару недель даст. А то в тюремной больничке коньячку хрен дадут попить.

Сергей поднялся со стула, вновь приковал Кольцова к койке. За забинтованную руку. Здоровая нужна, чтобы держать ложку и писать стихи, если вдруг посетит муза. Сумарокову хуже, он здоровой рукой прикован, на гипс наручники не налезли. Умрет голодной смертью.

— Браслеты пока снимать не буду, извини… Вдруг какой мудила из управы пожелает на вас посмотреть.

— Без проблем. А в сортир как?

— Мужики в коридоре — крикни, они проводят. Что еще привезти?

— Я подготовлю список на двух листах… Щетку зубную купи с пастой. И станков одноразовых.

— Не вопрос. Выздоравливай.


К вечеру Сумароков пришел в себя. И даже сумел самостоятельно подняться и присесть на койку. Действительно, крепкий мужик. Другой бы после такой мясорубки неделю-другую в коме валялся под капельницами.

Прогуляться по палате ему мешали наручники. Посмотрел незабинтованным глазом на Кольцова, узнал его.

— Здорово, мент, — с трудом прошепелявил он. Странно, что вообще смог заговорить. Челюсть против сапог и дырокола, что лопата против танка. — А где это мы? В карантине, что ли?

Судя по вопросу, память положенцу отбили не окончательно, раз он узнал Кольцова и вспомнил про карантин. Опер в двух словах рассказал про чудесное, практически сказочное спасение.

— Благодарю, — прошептал Сумрак и снова рухнул на кровать.

— Выпить хочешь? Коньяк есть.

— Я не пью.

— Да ладно… Я никому не скажу, если тебе со мной выпить западло.

— Говорю ж, не пью… Совсем. Даже пиво… Чего у меня с потрохами, не слышал?

— Ушиб мозга, челюсти, разрывы каких-то органов, перелом пяти ребер, еще чего-то там. Короче, салат оливье без майонеза. Глаз, кстати, тоже выбили.

— Совсем?

— Не спрашивал. Радуйся, что не оба…

Радовать перспективой нового пятилетнего срока за дезорганизацию работы колонии Евгений Дмитриевич соседа по палате не стал. Тот ведь к дембелю готовился, а тут такая непруха… Не каждый выдержит.

* * *

Сергей навещал бывшего однополчанина каждый день, как мог подкармливал и подпаивал. Сумрак с Сергеем не здоровался и в разговоры не вступал, хотя командир «Тайфуна» попытался выйти на контакт и даже извиниться.

— Ты пойми, мужик, меня втемную использовали. Кум позвонил, что в колонии бардак. Неповиновение. Мое дело маленькое — подавить. На тебя показал как на основного. А ты еще сопротивление оказал.

— Иди ты к козе в трещину со своими извинениями, — прошепелявил положенец и отвернулся к стене.

Его уже перековали. Чтобы не кормить с ложечки, сцепили ноги наручниками наподобие кандалов.

С Кольцовым он тоже особо не общался и ни о чем не просил. Не о чем ему с ментом «коляски гонять». Лишь через неделю, когда начал передвигаться (прыгать) на своих двоих и более-менее внятно говорить, обратился с просьбой:

— Слышь, мне позвонить надо. В Тихомирск, на волю. Перебазарь со своим корешом, может, разрешит от лепилы[19]брякнуть. Наверняка тут телефон есть.

Кольцов просьбу выполнил, Сергей снял кандалы и отвел Сумарокова в кабинет к врачу, предупредив, чтобы тот не подбивал своих дружков-приятелей с воли брать штурмом больницу.

— Не дрейфь, я с башкой дружу.

Говорил Сумрак минут двадцать, Сергей дожидался в коридоре. Вышел положенец мрачнее прапорщика, страдающего похмельем, поблагодарил и вернулся в палату.

Через три часа возле больницы остановилась авторитетная иномарка с тихомирскими номерами, и водитель передал охранникам два объемных пакета — «дачку» для Вити. Стражники, как требует строгая инструкция, осмотрели содержимое пакетов и изъяли запрещенные и подозрительные продукты: французский коньяк (запрещено!), английский чай (строго запрещено!), колбасу копченую отечественную (подозрительно!), нарезку рыбную норвежскую (сомнительно!), прибалтийские консервы (взрывоопасно!), бразильский растворимый кофе (перебьется!).

Сумрак с безразличием, не разбирая, бросил пакеты на свободную кровать, кивнул Кольцову:

— Хочешь, хавай…

Сам он за весь вечер так и не притронулся к «дачке», ограничившись несколькими глотками минералки. Опер съел пару яблок и банан.

Утром Сергей привез последние и не очень приятные известия. Вывел однополчанина на задний двор больницы, угостил сигаретой. Сидеть перед больничкой было бы неосмотрительно. Могли доложить, что командир «Тайфуна» нарушает должностные инструкции.

— В зоне бригада прокурорская работает. Разбираются по поводу вашей заморочки. Вышкина хотели из отпуска отозвать, только с ним связи нет, он все телефоны отключил, чтоб не доставали. Меня вчера допрашивали. Гладких заявил, что начальство в известность не ставил, дескать, сам хотел бунтовщиков угомонить. Я его спрашиваю, кому ж ты тогда из кабинета названивал? Обстановку докладывал? А он — никому я не докладывал, послышалось, наверное, тебе.

— Мутит он что-то…

— Это точно. Следачка дело на твоего соседа возбудила по триста двадцать первой, за то, что ему по харе дал. Я соврал, что вы еще не оклемались. Как в Тихомирск переведут, приедет на допрос. Передай мужичку: пусть к очередной пятилетке готовится. Меньше не получит. Обрадуется, наверно.

— Он-то, может, и обрадуется. Только я заскучаю.

Сергей ничего не ответил. Как обеспечить Женьке безопасность, он пока не придумал.

И вряд ли придумает. Даже перевод в другую колонию дело не такое простое. Хоть побег устраивай. Только куда отсюда убежишь? Найдут и довесок к сроку припаяют. Больший, чем сам срок.

— А когда в Тихомирск переведут? Примерно?

— Послезавтра, — нехотя ответил Сергей.

Они посидели еще немного, потом Гагарин проводил друга до палаты и умчался на службу.

Сумрак еще спал. Всю ночь он ворочался, видимо, страдал бессонницей, и вырубился только под утро. Повязка по-прежнему стягивала его глаз. Врач сказал, чтобы в тюремную больницу обязательно вызвали специалиста по глазным травмам.

— Да у них там каждый прапор специалист! — пробурчал Сумрак. — Второе бы зенко сохранить.

Когда он проснулся, Кольцов не рискнул сообщать приятную новость в лоб. Решил подготовить, зайдя со стороны:

— В зоне прокуратура работает.

— Много не наработает.

— Серега сказал, на тебя копают. Ты чего, куму по роже заехал?

— Если б серьезно заехал, он бы сейчас в соседней палате дох. Так, по скуле браслетами погладил…

— Боюсь, это без разницы. Главное, заехал.

— Тебе-то чего бояться? — Чувствовалось, что разговаривать с ментом у положенца особого желания не было.

— Но ты ж за меня вписался. Там, в карантине.

— Настроение было хорошее. — Сумрак не стал раскрывать истинную причину.

— Просто, если ты не вернешься в зону, мне кердык, — откровенно сказал Кольцов.

Витя ничего не ответил, несколько секунд помолчал, потом саданул гипсом по кровати, едва не согнув ее металлическую спинку.

— Да что ж это за гнилуха! Я когда-нибудь отсюда выйду?! Как в восемнадцать сел, так и мотаюсь по зонам! Осенью, наконец, откинуться хотел, так, бля, снова под «раскрутку» попал!

(Опять-таки по этическим соображениям высказывание приводится в сокращенном варианте.)

«Не надо было режим нарушать», — хотел произнести Кольцов, но промолчал. Он уже на своей шкуре понял, что нарушай не нарушай, а если захотят, будешь сидеть.

— У меня ж ни одной бабы за всю жизнь не было! — продолжал бушевать положенец.

Были ли у него мужики, опер уточнять не стал.

— Сейчас еще пятерик накрутят, и кому я потом нужен буду! Инвалидом выйду или сдохну! С-суки! Суки позорные!

В палату, услышав шум, заглянула стража.

— В чем дело? Ожил?

— Нормально все, мужики, — ответил за положенца Кольцов, — браслеты туговаты. Ноги натерли.

Стража придирчиво осмотрела помещение и, убедившись, что заключенные не смогут удрать без посторонней помощи, исчезла за дверью.

Сумрак закрыл глаза.

«Да, действительно, интересная у мужичка жизнь. Интересная и разнообразная. Сплошные путешествия и приключения. От лагеря к лагерю. Это ж он, получается, при социализме еще сел… Я бы чокнулся».

— Я вчера смотрящему за Тихомирском звонил, — снова ожил положенец. — Хреново дело. Зону поломали.

— В каком смысле? — уточнил Кольцов, не освоивший в совершенстве «блатную музыку».

— В прямом. В красное перекрасили. Кум постарался. Теперь там администрация банкует. Авторитетных бродяг по другим колониям срочно раскидывают, чтоб не мешали. Остальных дубинами по ребрам — и в ШИЗО. Активисты королями ходят. Шаман, сучара позорная, «переобулся», главкозлом стал.

— Кем?

— Председателем СКК. Совет коллектива колонии. Такие черножопые всегда легко переобуваются. «Черный зона — мы вора, красный зона — повара»,— с кавказским акцентом передразнил Шамаева Сумрак. — Встречу, порву иуду!

Кольцов рассказал, что видел Шамана в «локалке» первого отряда.

— Да я уж понял, что он с кумом снюхался… Пес продажный… И крысу в котел он подкинул.

— То есть он теперь основной в лагере?.. Вместо тебя?

— Молодец, догадливый… Чего погрустнел?

Грустить было от чего. Привезут из больнички, а на доске объявлений уже некролог висит. Заранее написанный. «Заключенный Кольцов Евгений Дмитриевич трагически скончался от острого респираторного заболевания и потери крови. Завтра в клубе состоится гражданская панихида… Был прекрасным осужденным, вставшим на путь исправления… Режим не нарушал… Вечная память». — «Что, нравится?» — «Да, ничего… И фотка хорошая. Как живой». — «А раз нравится, пошли… Панихиду переносить нельзя».

Все, никаких шансов. Ни единого. Активист ты, не активист. Тебя при любом строе на плаху отправят.

— Напридумываете себе правил идиотских и понятий, потом сами же из-за них страдаете. — Бывший опер посмотрел в глаза положенцу. — «Смотрящие», масти, «красная», «черная»… «Зеленой» нету? В которой любители природы сидят?

— Если б мы их придумывали… Разделяй и властвуй, как один авторитетный пахан говорил.

— Ага, скажи еще, что и сажают вас просто так. За глаза некрасивые.

— Тебя вообще-то тоже посадили.

Опер не ответил. Действительно ведь посадили.

— Шаман теперь куму очко вылизывать будет, любой приказ исполнит. Даже кукарекать по утрам, — продолжил Сумрак.

— Почему?

— Его блатные с воли к смерти приговорили. Когда откинется, прямо за воротами зоны встретят и битами забьют. А кум может его по-тихому на хлебовозке какой-нибудь вывезти. Захочет — вывезет, а не захочет — не вывезет. Вот Шаман и будет задницу рвать, чтобы вывез…

— Может, я глупость спрошу, просто не силен в ваших законах. А обратно зону не «перекрасить»?

— Можно. Только резня начнется. Блатные ссученным мстить будут. А Вышкину этого не надо. Ему главное — до пенсии дотянуть. Зуб даю, он на кума для понта покричит, а менять ничего не будет.

Чувствовалось, что Сумрак едва сдерживается. И если б на месте Кольцова лежал какой-нибудь вор, заявления были бы более категоричными.

Кольцов дотянулся до пластиковой бутылки с минералкой. Горло от последних крайне радостных новостей изрядно пересохло.

И что теперь делать? К Шаману, придурку лагерному, на заклание идти? «Здравствуй, Казбекушка — кавказский сын, вот и я. Режь мне горлянку аки барану». Или к Гладких в ноги падать, хромовые сапожки целовать? Готов, мол, стучать верой и правдой, только огради от беспредела… Во-первых, вряд ли оградит, а во-вторых, лучше кинжалом по горлу получить, чем заточку в анус… Жалобы в управление и прокуратуру писать? Ха-ха, ты словно в системе не работал… До стола замполита, может, и дойдут.

Что же делать, Господи?..

Кольцов с грустью посмотрел в окно. За окном была свобода. И, главное, — жизнь. В детстве ему часто снился один и тот же кошмар. Он попадал в какое-нибудь замкнутое пространство, где ему угрожала смертельная опасность. Но всегда находил маленькую лазейку, чтобы выбраться. С трудом, но выбирался, не застревал. И попадал в другое пространство, где ждала новая угроза. Сейчас кошмарная реальность очень походила на сон. Смертельное пространство и маленькое окошечко, за которым…

Что за которым?

Такое же смертельное пространство… Разница лишь в том, что поглотит оно тебя, возможно, не сразу… А даст помучиться.

…Побег?

Эти мысли Кольцов гнал если и не поганой метлой, то обыкновенной точно. Побеги — привлекательная тема лишь для сценаристов и режиссеров. «Колумбийские картинки» представляют: блокбастер «Побег» по мотивам одноименного фильма Егора Кончаловского. В главной роли Харрисон Форд. Тайга, погоня, новая жизнь, красивая любовь. «Динамо» бежит? Все бегут… По жизни, если до леса добежишь, считай — удача. И даже если выползешь через болота на твердую землю, питаясь одними поганками и шишками, что на этой твердой земле делать? Первый встречный спросит: «А не вы ли тот самый трудящийся, что из колонии убежал? По телевизору показывали и в газетах предупреждали. Что-то лицо знакомое и костюмчик подозрительный…» Вот и весь блокбастер. Конец фильма.

До Питера на перекладных добираться? Или на крыше поезда? А на завтрак и обед голубей ловить? Это уже кинокомедия.

И даже если предположить, что каким-нибудь фантастическим образом он доберется до родины, то чем его родина встретит? Засадой на квартире у матери или ориентировками на вокзале? Дальше-то что? Всю жизнь прятаться по подвалам, чердакам и по квартирам случайных знакомых? Ибо неслучайные знакомые вряд ли обрадуются такому постояльцу, а еще и сдадут. Именно всю жизнь — на беглецов срок давности не распространяется. Когда бы ни поймали, даже в девяносто лет, — не пожалеют, не простят. Пойдешь досиживать.

Отличная перспективка. Бодренькая.

Но!..

Если не бежать, она еще бодрее. «Здравствуй, Боженька. Вот и я — оперуполномоченный и заключенный Евгений Кольцов. Куда прикажете — налево или направо?»

Женька вспомнил случай из своей богатой практики. Один товарищ тоже удрал с зоны. Правда, зона находилась в какой-то бывшей советской республике. Беглец счастливо добрался через кордоны до Питера, купил у цыган чужую паспортину, переклеил фотку, подцепил бабенку и спокойно жил у нее лет десять. Устроился на работу, обзавелся связями. Потом даже собственное дело ухитрился открыть, благо в паспорте печать с питерской пропиской. Влетел, когда настоящему хозяину паспорта исполнилось сорок пять и паспорт утратил свои защитные свойства. Покупать новый на другую фамилию было стремно — связи, коллеги по бизнесу и подчиненные не оценили бы юмора. И товарищ не придумал ничего лучшего, как вновь свистнуть настоящий паспорт. Вычислил квартиру владельца, проследил его распорядок дня, вспомнил юность воровскую и подломил дверь. Паспорт нашел, но воспользоваться им не сумел — совсем некстати вернулся владелец и поднял тревогу. На этом фрайерское счастье закончилось. Правда, в старую, теперь уже заграничную зону бедолагу возвращать не стали — посадили на российскую, за покушение на кражу. Дали всего два года, которые он спокойно отсидел, после чего совершенно легально вернулся в Питер со справкой об освобождении, получил законный паспорт и благополучно живет и поныне. Практически счастливый энд.

Сколько там за побег, кстати, полагается? Кажется, до трех лет. В общем, не так много. Плюс за старое — без малого четыре года. В принципе, вытерпеть можно. Вон, Сумрак, всю жизнь на нарах.

Шаман освободится в сентябре. То есть надо пробегать хотя бы месяца три-четыре, потом добровольно сдаться. Годик-другой за явку с повинной скостят… И главное, появится шанс досидеть живым. Опять-таки авторитет поднимется среди блатных. Хоть ты и мент, но сдернуть не испугался — настоящий мужик.

Да, это шанс… Конечно, свято место пусто не бывает: исчезнет Шаман, появится кто-нибудь другой, но… Это шанс.

Кольцов лег на кровать, стал просчитывать варианты. Просчитывалось не очень. Потому что грамотные люди к побегам готовятся долго и тщательно. А здесь сутки на все про все. Допустим, отстегнусь от кровати, допустим, ночью выскочу в окно. В больничной пижаме, тапочках и со сломанными ребрами. Допустим, пока не подняли тревогу, выберусь из Потеряхино-2, где большинство населения — сотрудники зоны, допустим, спрячусь в тайге… Пару дней, может, и продержусь. А потом, если не сожрут медведи или волки, выползу обратно и лягу возле дороги, чтобы кто-нибудь подобрал. В кино это была бы молодая симпатичная вдова погибшего при исполнении вертухая. Влюбилась бы нечаянно с первого взгляда в беглого каторжника и спрятала бы у себя на чердаке… А к ней бы ходил с домогательствами зоновский замполит. И однажды начал грязно приставать, дабы получить низменное удовлетворение. А каторжник его поленом по темечку и в колодец. Получилась бы симпатичная драма… Тебе бы, Кольцов, не в опера надо было идти, а в сценаристы. Сейчас бы не в зоне чалился, а на «Кинотавре» тусовался.

В общем, как ни крути, а без посторонней помощи отсюда не сдернешь, будь ты трижды Харрисоном Фордом. А помощь эту может оказать только один человек — Сергей Сергеевич Гагарин, друг по чеченским фронтам, а ныне командир специального подразделения «Тайфун».

Но как он к этому отнесется — большой вопрос. Дружба дружбой, а служба поперек… Вопросы к нему у соответствующих органов появятся немедленно. А после вопросов начнутся оперативно-розыскные мероприятия. А оно ему надо? Ладно б, оба зэка сбежали, а то именно друг. Значит, при делах вы, товарищ командир, при больших делах.

…Да еще Сумрак. Никаких гарантий, что не застучит. Ему очки надо зарабатывать перед новым судом. Одно дело, блатной сбежал бы, а то мент. Мента сдать не западло. Наоборот — дело богоугодное и благородное.

Если только… не сдернуть вместе. Витя побежит, когда появится достойный повод. Повод можно придумать, Сумрак сейчас все равно не проверит. Что он будет делать на воле — его проблемы. Захочет — спрячется. Воровское братство, в конце концов, укроет, если это действительно братство, а не понты блатные.

Но разговор с Сумраком — дело второе. Сначала Сергей. Он обещал приехать утром, привезти продуктов.

…Должен, должен согласиться, он нормальный мужик, на войне это быстро проявляется.

Ладно, хватит заниматься сценаризмом. Пофантазировал, и будет. Увы, ты — законник. Хоть и сидишь, но все равно — законник. И играть с властями в кошки-мышки не будешь. Даже зная, что власти играют не особо умело. Сам ведь когда-то играл…

Кольцов незаметно взглянул на соседа. Сосед тоже не испытывал душевного спокойствия. Играл желваками и буравил правым неподбитым глазом деревянный крашеный потолок. Он ведь искренне говорил, что через пять-десять лет никому не будет нужен. Богатств он в зоне не нажил, пенсию ему воровская сходка тоже вряд ли назначит, а если и назначит, то чисто формальную.

Может, все-таки рискнуть?..


Сергей, как и обещал, приехал в десять утра. Сменил караул, привез харчей. Хотя харчей оставалась еще полная тумбочка. Но дело, конечно, не в харчах…

Кольцов попросил вывести его на задний двор. Когда они присели на сваленную кем-то березу, заменяющую скамейку, опер сразу, без подготовки приступил к делу. Начал с того, что некролог уже пишется, а значит, обратной дороги в зону для него нет. И плавно закончил основным тезисом:

— Валить мне надо, Серега. Валить… Хотя бы месяца на три. Потом сдамся.

Как и предполагал Евгений, Сергей отнесся к идее не слишком позитивно:

— Думаешь, потом что-то изменится?

— Не знаю… Но, если останусь, точно без вариантов.

— Давай я с кумом перетолкую. Пусть охраняет.

— Я тебя умоляю… Это все равно что чеченскому полевому командиру предложить отпустить заложников, пообещав перевести деньги по безналу. Что, вертухаи со мной в сортир ходить будут? А заплатит им Казбек — сами и придушат… Ты мне прямо скажи — поможешь?

Сергей чуть помолчал, после нехотя переспросил:

— Что от меня надо?

— Для начала ключи от браслетов. Одежонку какую-нибудь. И, главное, укромное место в Тихомирске. В Потеряхино прятаться негде.

Сергей помолчал еще немного, прикидывая возможные варианты.

— И еще, — продолжил Кольцов, — если один сбегу, тебя начнут обкладывать. Не поверят, что я сам…

— Не понял… Ты хочешь бежать с этим? — Гагарин кивнул на окно палаты.

— Не хочу. Но придется. Иначе застучит.

— А он согласен?

— Пока не знаю, не говорил. Но, думаю, согласится. Есть причины.

— Давай так… Ты поговори с ним, я прикину. Часов в семь вечера вернусь и все решим.

По интонации однополчанина Кольцов понял, что вписываться в такую авантюру ему совсем не интересно. Потому что он тоже законник. Ладно б, ему помочь, а какому-то уркагану? Поэтому и с ответом решил повременить. Вдруг не договорятся соседи по больничной койке.

— Хорошо, — согласился опер. Выдержав паузу, посмотрел бывшему коллеге в глаза: — Я понимаю, что, наверное, это неправильно, но… Помоги мне.

Сергей молча кивнул.

— Пойдем в палату.


Положенец не спал. Сидел на койке и всухомятку жевал кусок батона. Левая рука висела на перевязи, грудь стягивали бинты. Да, с таким пассажиром далеко не убежишь. С Сергеем Сумрак по обыкновению не поздоровался. Когда тот ушел, положенец попросил Кольцова достать из тумбочки пакет кефира. Прыгать в наручниках не позволяла воровская честь.

— Нас завтра переводят. В Тихомирск, — проинформировал опер, выполнив просьбу. — Серега сказал, у тебя совсем хреново. Они не только нападение на кума пришить хотят, но и дезорганизацию работы колонии. Тебя после суда в «крытку», скорей всего, перекинут. Или к «полосатикам».

Последнее утверждение было чистым блефом, но вполне могло воплотиться в жизнь. Куда еще такого товарища отправить? Или в крытую тюрьму, или в зону с особым режимом. На строгом вряд ли оставят.

Сам Сумрак об этом тоже догадывался, отчего стал еще сумрачней.

Кольцов перетянул койку поближе к соседу, поднес палец к губам, прислушиваясь к звукам за дверью палаты, потом вполголоса спросил:

— Ты как в плане здоровья? Бегать можешь? Или хотя бы быстро ходить? Если браслеты снять.

— А тебя колышет мое здоровье? — скорее по привычке огрызнулся авторитет. (Слово «колышет», к большому сожалению, является слабой копией того, что было произнесено на самом деле. Увы, вновь беспредел цензуры.)

— Меня — волнует. Есть верная тема. Я в зону возвращаться не собираюсь. В самоволку уйду. Длительную. Серега подмогнет… Компанию не хочешь составить?

— С чего вдруг такая забота? Хочешь на лыжи встать — вставай. А я тут при чем? Или боишься, что сдам? — Сумрак сразу угадал направление мыслей Кольцова.

— Боюсь, — подтвердил тот, не виляя.

— Не ссы. Не сдам. Твои темы — это твои темы, мне до них дела нет, — глядя прямо в глаза, ответил положенец.

Но уверенности это оперу не принесло. Обещать эта публика горазда: последнюю рубаху на груди порвут, всеми родственниками поклянутся, а едва отвернешься… Сколько примеров на памяти.

— А чего ж ты про волю плакался? — Кольцов решил бить по больному. — Что ни одной бабы не было, что всю жизнь по тюрьмам…

— Я плакался?! Да я бродяга по жизни! Мне тюрьма — дом родной!

— Кому ты в этом доме через пять лет нужен будешь? Сам же кричал! Думаешь, тебе блатные памятник поставят? «За верность понятиям»? Хорошо, если лавэ на вставную челюсть подкинут.

— Засохни, понял? Не тебе судить.

— Может, и не мне… Только ты со своими понятиями в ШИЗО сгниешь, а Шаман без понятий завтра где-нибудь в Испании пузо греть будет. И никто из твоих бродяг за ним туда не поедет!

Кольцов решил пустить в дело все козыри. В том числе сыграть на жажде мести.

— Надо будет, поедут, — отстаивал честь воровского мундира Сумрак, — и хоть в Испании, хоть на Аляске достанут.

— Сразу видно, ты давно на воле не был. Как достанут, так и отстанут! Сейчас твои понятия простым русским словом называются. Бабки! Откупится Шаман, да еще приплатит, чтоб тебя самого в карцере крысы загрызли. И загрызут!

Дверь палаты приоткрылась, заглянул разбуженный боец:

— Чего расшумелись?!

— Спорим о судьбах России, — ответил Кольцов, — и проблемах защиты компьютерных технологий.

— Потише спорьте!

Боец зевнул, едва не вывернув мощную челюсть, и скрылся за дверью.

— Меня еще быстрей загрызут, — не успокаивался Сумрак, — когда узнают, что я, положенец, с ментом в подельниках. Голимый косяк!

— Значит, законы ваши блатные — полное говно! — вбил гвоздь в компьютерные технологии Кольцов.

— Не говнее ваших, — огрызнулся положенец, правда, уже не таким уверенным тоном.

— Я тебе до Питера, что ли, предлагаю драпать? В Тихомирске разойдемся. Я тебя не знаю, ты — меня. Ты к своим ворам, я к своим ментам. И разбирайся с Шаманом сколько душе угодно.

— А кореш твой не подставит?

— А какой ему резон? Сначала помогать, а потом подставлять?

— Да кто вас, мусоров, знает… Я к вам как к радио отношусь. Вас можно слушать, но нельзя с вас спросить. Ладно, дай померковать.

Кольцов угадал. При всем пафосе про «бродячую жизнь» в зону Сумраку возвращаться не хотелось. Собственно, тут и гадать нечего. Туда никто не хочет, что бы ни говорили.

Мерковал авторитет минут пять.

— Ладно. Что в зоне гнить, что при побеге шмальнут. Те же яйца, только в профиль. Рвем когти.

— Не шмальнут, — пообещал Кольцов. — Тебе еще сколько в гипсе париться?

— Лепила сказал месяц, не меньше. Хорошо, перелома нет, только трещина. Но ты не дрейфь, не подведу. И не с такими заплатками бегал. Вся жопа в шрамах от колючей проволоки.

В семь Сергей не приехал. Ни у Кольцова, ни у Сумрака часов, естественно, не было, пришлось спрашивать время у охраны. Кольцов начал волноваться, хотя в чем-то однополчанина понимал. Потом тот скажет, что срочно вызвали усмирять очередной бунт, извинится и пообещает навещать. Он поставил себя на его место и прикинул, приехал бы или нет. Однозначного ответа не было.

Но тревоги оказались напрасными. В половине восьмого Сергей зашел в палату. Перед этим отчитав стражу, рубившуюся в карманные нарды. Вывел Кольцова на явочное место.

— Ну что?

— Он согласен.

— Ох и кипеж поднимется… — Сергей посмотрел в сторону давно не мытого окна, помолчал немного, потом вытащил из кармана маленький ключик: — Держи. Главное, в палате не оставьте. У меня запасной есть. Вот это бросьте на пол…

Он протянул маленькую отмычку, сделанную из канцелярской скрепки.

— Через окно выбраться сможете?

— А куда деваться? Придется.

— Если засекут, не сопротивляйтесь — парни стрелять будут… Теперь запоминай. В два ночи выбирайтесь и бегите вон по той улице. На первом перекрестке сверните направо — и до упора. Минут за пятнадцать доберетесь. Там, возле леса, старая комендатура, еще с тридцатых осталась. Вернее, самой комендатуры уже нет — разобрали, но подвалы есть. Бетонные, сделаны на совесть.

— А мы найдем в темноте-то?

— Найдете. Там в двух метрах табличка «Берегите лес от пожара». Увидите дыру в земле, ныряйте туда. Лестницу я поставлю. В углу я кое-какую одежонку положил и обувку. Не обессудьте, если размер не тот. Харчей немного и воды. Фонарик. Потом сидите и ждите. Я подъеду и отвезу вас в Тихомирск.

— А дальше куда? — спросил дотошный Кольцов.

— Пока не знаю, но ко мне нельзя. Туда первым делом нагрянут. В крайнем случае, на чердаке каком-нибудь перекантуетесь. И вообще, вам лучше сразу разбежаться. Тебя я еще смогу пристроить, а двоих… Тихомирск — не Питер, там все друг друга знают.

— Само собой, разбежимся. Так и договаривались. Слушай, а зачем в подвал нырять? Сразу забрать не можешь?

— На всякий случай. Вдруг меня выдернут куда-нибудь или тачка заглохнет. Она у меня едва живая. Что ж вам посреди улицы отсвечивать?

— Понял. Еще проблема. У нас часов нет. Можно, конечно, у твоих орлов спросить, который час, но будить придется…

Сергей снял часы и протянул Кольцову. Это был поддельный «Ролекс», купленный за десять баксов на рынке в Грозном три года назад.

— Не потеряй только. Дороги как память. Если заловят, постарайся скинуть. Иначе сразу поймут, что я в доле.

Потом Гагарин подошел к окну и на всякий случай проверил раму. Та хоть и была старой, но открывалась легко, без скрипа.

— Ну, все. Приятного побега. Постарайтесь не влететь. Сядем все.

— Спасибо, брат, — Кольцов крепко пожал однополчанину руку, — не бойся. Тебя не сдадим.

Спать они не ложились, хотя отдохнуть перед опасным приключением не помешало бы. Но какой уж тут сон… Правда, подкрепились основательно. Без пяти два Кольцов прошептал:

— Пора.

Он отстегнул себя от кровати, потом снял кандалы с ног Сумрака, поковырялся немного скрепкой в замках наручников, скрепку бросил под кровать.

— Давай, ты первый, — кивнул на темное окно.

— А, может, через дверь уйдем? Цирики спят как убитые. Графинами по башке и…

— Очумел? На хрена мужиков калечить?

— Это ж менты! Они нас жалели?..

— Я вообще-то тоже мент, — напомнил Кольцов,

Сумрак осмотрел больничный двор. Темень, хоть глаз коли. Уличного освещения в Потеряхино-2 не предусматривалось, РАО ЕЭС свои щупальца сюда еще не протянуло. Луна тоже пошла навстречу беглецам, деликатно спрятавшись за облачко, чтобы не пойти по делу в качестве свидетеля.

Положенец осторожно открыл окно, забрался на подоконник и по возможности бесшумно спрыгнул вниз. При приземлении он потерял шлепанец, но сумел его найти.

Кольцов выпрыгнул минутой позже, убедившись, что стражники ничего не услышали. Сон их был спокоен и крепок. Правда, завтра таким безмятежным он уже не будет. Как минимум, парням светит неполное служебное, а то и вообще отлучение от служивого места.

Двор опоясывал кустарник, миновать который труда не составило. Через пару минут оба «парашютиста» стояли на темной улице.

— Куда рвать-то? — прошептал Сумрак.

— Прямо. Первый поворот направо.

— Иди вперед. Я одним глазом не вижу ни хрена.

Луна, словно услышав положенца, выползла из-за тучки и осветила улицу. Наверное, если бы сейчас навстречу беглецам попался какой-нибудь потеряхинец (наркоманы не в счет), он рисковал заработать тяжелое заикание, а то и обширный инфаркт. Еще бы! В их маленьком, Богом забытом поселке в два ночи разгуливают небритые привидения в больничных халатах, тапочках и с перевязанными головами. Может, снежные человечки вылезли из тайги за пивом? Свят, свят, свят, спаси и сохрани… (Надо было пить «Баклер»!)

Но потеряхинцам в ту ночь повезло, никто инфаркт не заработал, потому что с беглецами не столкнулся. Беглецы, к слову, не бежали, в тапочках это выглядело бы эксцентрично. Да и ребра еще не срослись, бег вызывал боль в груди. Но шагали по возможности быстро. Услышав лай дворовых собак, пригибались и гусиным шагом двигались вдоль кустов.

Прохладный воздух свободы пока не пьянил. Скорее, наоборот, — из трезвых делал еще более трезвыми. Слух улавливал любой шорох. Шли молча, в ночной тишине даже шепот мог привлечь внимание. Мало ли кто на звезды любуется и услышит секретные переговоры снежных людей…

До таблички «Берегите лес» добрались минут за двадцать. Никаких тревожных звуков со стороны больницы пока не доносилось, значит, стражи продолжали видеть приятные сны. Машины Сергея возле плаката не было видно. Что ж, придется ждать.

Подельники отыскали дыру, спустились вниз и убрали лестницу. Перевязь на загипсованной руке стесняла движения Сумрака, и он скинул ее.

В подвале было гораздо холоднее и пахло затхлостью. Тапочки утонули в протухшей вязкой жиже. Одежду пришлось искать на ощупь, свет луны не попадал в лаз. Кольцов, зацепившись головой за перекрытие, не выдержал и громко выругался.

— Не звени, — зашипел положенец, — сейчас весь поселок сбежится.

Наконец в дальнем углу нашли большой пакет. Включив фонарик, стали делить кутюрные шмотки. Опер выбрал старые тренировочные штаны, бордовую футболку с буквами «ЛДПР», спортивные тапочки сорок четвертого размера и тонкие носки. Сам он носил сорок второй, но ничего: больше — не меньше. Поверх футболки натянул старенький свитер крупной вязки.

Положенцу достался более экзотический гардеробчик — практически Версаче. Это были милицейские галифе старого образца с малиновым кантом, светлая футболка с нарисованным Микки-Маусом, замшевый потертый пиджак и подразбитые милицейские берцы. Сергей, как всякий честный госслужащий, не обладал богатым гардеробом. В галифе и берцы Сумрак облачаться категорически отказался.

— Чтобы я, порядочный вор, нацепил шаровары ментовские? И говнодавы? Да я босиком лучше поканаю!

— Бога ради, — не возражал Кольцов, — только ты больно уж привередливый, как я погляжу. Со своими понятиями на первом встречном спалишься.

— Да я еще быстрее в этом клоунском наряде спалюсь. Слушай, уступи хоть кеды. На эту обувку нога не поднимается.

Кольцов, прикинув, что от босого компаньона толку мало, кивнул и снял тапочки.

Берцы оказались еще большего размера, специально под шерстяной носок. Да, в таких костюмах одна дорога — на подиум высочайшей моды. «Новая коллекция этого сезона от модельного дома „Тайфуни“! Не забудьте сменить свой dress codе!»

На головы нацепили поверх бинтов по выгоревшей кепочке времен Московской Олимпиады, судя по нарисованному мишке.

В другом пакете обнаружили пачку печенья, кулек сухарей, полкило полукопченой колбасы, пластиковый контейнер с лапшой «доширак» и две бутылки с водопроводной водой без газа. Плюс пачку болгарских сигарет и спички.

— Это чего за хренотень? — Сумрак воткнул жало фонарика в лапшу.

— Искусственная пища быстрого приготовления, — просветил Кольцов. — Разводишь водой и хаваешь. Я не пробовал, но говорят, люди любят «доширак».

— Химия, что ли?

— Высокие технологии. Сделано из натуральных продуктов на секретном нефтеперерабатывающем заводе.

Положенец посветил на покрытые слизью стены подвала, заметил пару неглубоких выбоин.

— Комендатура, говоришь, здесь была? — недобро прищурился Сумрак.

— Да вроде, — пожал плечами Кольцов.

— Гляди, как ваш брат нашего… Мозги навылет.

— Это не мы, это наши «старшие братья». Моего деда тоже где-то в этих местах… Как кулака. Утаил от трудового крестьянства полмешка картошки и одну курицу.

— Как бы нас самих к этой стеночке не прислонили. Что-то кореша твоего долго нет.

— Не боись, приедет. Он свой.

— Ага… Кругом свои, а нас все время ловят.

— Пробки на дорогах.

— Какие пробки? Пивные? — на полном серьезе спросил Сумрак.

— Дорожные. За то время, что ты сидел, машин у народа прибавилось, а дорог как не было, так и нет. Поэтому — пробки.

Кольцов поднес к глазам циферблат «Ролекса» со светящимися стрелками. Без пяти три. Действительно, странно, что Сереги нет. Вообще пока все шло настолько хорошо, что даже настораживало.

Что Гагарин за человек? Война — одно, а мирная жизнь — совсем другое. Хоть и говорят, что война проявляет все человеческие пороки, только Кольцову приходилось сталкиваться и с обратным. Там — герой, не успевает ордена-медали получать, а как вернется, давай беспредельничать, «крыши» ставить, прикрываясь этими же орденами. А то и в киллеры записывается.

Кто знает, не «переобулся» ли Серега, как Сумрак говорит?

Холод делал свое подлое дело, хотелось выбраться наверх и погреться. Или развести костерок… Как бы пневмонию не заработать. Градусов десять, не больше. «Тепло ль тебе, мусорок, тепло ль, красный?»

Положенец, казалось, никакого дискомфорта не испытывал. Привык, наверное, к прохладным застенкам карцера, хотя к холоду, говорят, нельзя привыкнуть. Присел в угол на земляную кучу, поросшую травой, и не двигался.

Кольцов закурил, пытаясь немного согреться. Протянул пачку Сумраку. Тот отказался. Не потому, что западло от мента сигареты брать, а просто потому, что не курил. (Курение — причина раковых заболеваний.) Опер искренне удивился. Столько лет в зоне и не закурить? Совсем человеческий облик потерял.

— Может, ты и чифирь не пьешь? И анекдоты неприличные не рассказываешь?

— Сразу видно — активист. «Я сегодня поймал чифириста, запишите меня в СДП…»

Больше вопросов друг другу беженцы не задавали, сидели в тишине и прислушивались к звукам наверху, словно слухачи в подводных лодках времен Второй мировой.

Когда светящаяся стрелка совершила еще один оборот, а зубы у Кольцова напоминали взбесившийся штамповочный пресс, послышался звук автомобильного двигателя. Ни опер, ни вор, как люди опытные, с места не сдвинулись — машина могла быть посторонней. Но через пару секунд сверху раздался голос Сергея:

— Мужики, вы здесь?

— З-з-з-здесь, — отозвался Кольцов, приставляя лестницу.

По взволнованному лицу однополчанина он понял, что схема дала сбой.

— Вы чего, контуженые?

Для наглядности Гагарин покрутил пальцем у виска.

— Ну, в общем, да, — согласился опер, дотронувшись до перевязанной головы. — А что?

— На фига моих бойцов покалечили?! Договорились же, что тихо-мирно через окно уйдете!..

— Так мы и ушли через окно, — растерялся Кольцов.

Сергей уставился на беглецов, как чиновник на неплановую взятку. Не подвох ли?

— Точно?..

— Да точно! Скрепку на пол бросили, окно открытым оставили. А что с бойцами-то?

— У одного башка разбита графином, у второго бутылкой из-под кефира. Руки кушаками связаны. От халатов. Рты пластырем заклеены.

— А стволы? — уточнил Кольцов.

— Стволы на месте.

— Да мы еле ноги передвигаем. Хочешь сказать, что мы двух вооруженных жлобов скрутить смогли? Даже оглоушив графином?

— А кто ж их тогда?!

— Ну, если из больницы больше никто не сбежал, значит, сами.

Из темного угла показался Сумрак.

— Во… Полезла ваша гнилуха ментовская. Как чувствовал, нельзя с мусорами связываться.

— Ты полегче… А то сейчас обратно верну, — пригрозил Гагарин, заподозривший приличные артистические способности у своих бойцов. — Мужики по-любому из-за вас пострадали.

— Это почему же?

— Их после такого на гражданку отправят без выходного пособия. И чем семьи кормить? Вот и обставились… Даже своих голов не пожалели.

— Что, здорово разбиты? — спросил Кольцов.

— До крови. Сейчас им в операционной швы накладывают. Мужики, может, все-таки вы?..

— Мы что, на идиотов похожи?! Нам же лет по пять за такое накинут, когда поймают!..

— Теперь точно накинут… Бойцам скорее поверят, чем вам.

Сумрак с Кольцовым переглянулись. Глаза не сияли радостью. Особенно у бывшего оперуполномоченного.

— Во, блин, попали…

— Говорил, надо их приложить. Не так обидно бы было.

— Ладно. — Сергей привычно поправил берет. — Времени в обрез, давайте что-то решать. В город я вас уже вряд ли вывезу.

— Ты хоть расскажи, что там творится.

— А что там может твориться? Народные гулянья? Шухер большой. Это ж ЧП областного масштаба. Без четверти три сестра пошла по нужде, увидела бойцов связанных, подняла тревогу. Я к вам как раз ехал. Тут звонок на мобилу — срочно прибыть в больницу. Пришлось сворачивать. Сейчас там начальства, как на итоговом совещании. Я под шумок свалил, сказал, поеду в город своих поднимать. И сразу к вам. Дорога уже перекрыта, каждую машину проверяют.

— Даже тебя?

— Кабы я один ехал, не проверяли бы. Не в багажник же мне вас прятать. И здесь вам оставаться нельзя — утром с собаками пойдут на прочес, найдут. План «Сирена».

— По зеленому коридору валить надо, — предложил Сумрак.

— Как это? — не понял Кольцов.

— По тайге.

— Далеко не уйдете, — покачал головой Гагарин, — от вас лекарствами за версту несет. Собаки сразу достанут. Ну, блин, заварили кашу…

— Сколько кордоны простоят? — спросил положенец.

— Дня три, не меньше. Вернее, стоять пару недель будут, но первое время на совесть. Потом расслабятся.

— Тогда слушай сюда. Вези нас обратно к зоне. Скинешь возле запретки.

— С ума сошел?

— Не дурнее тебя! Самоходов где угодно ищут, только не у запретки. Там и отсидимся дня три. А кипеж поутихнет, перевезешь нас по одному. Хоть в багажнике, хоть на крыше. Других вариантов нет.

— А с голодухи не загнетесь?

— Три дня — не голодуха. Тем более с харчами.

Кольцов вернул Сергею часы. Тот несколько секунд обдумывал предложение положенца.

— Ладно, поехали.

Он первым вылез из подвала, осмотрелся, потом позвал беглецов. Выбравшийся последним Сумрак столкнул лестницу, после чего забрался в старенькую машину Сергея.

— Опять не в масть, — мрачно прошептал он, — кругом «шестерки»…

— Это ты про кого? — уточнил спецназовец.

— Про тачку.

Возле запретной зоны, окружающей колонию, были через полчаса. Сергей привез беглых господ заброшенной лесной дорогой, показал, где лагерь. Высадив, протянул старое промасленное байковое одеяло, которым зимой прикрывал радиатор от морозного воздуха. Повезло, что так и не выложил из багажника.

— На землю постелить можно или укрыться. Подушек, извините, нет.

Договорились, что через три дня он заберет их с этого же места либо подвезет провиант, если обстановка на дорогах останется стабильно тяжелой. Снабжать продовольствием каждый день не получится, он постоянно должен будет находиться в расположении штаба по поимке сбежавших преступников.

— Ничего, не сдохнем, — авторитетно заверил Сумрак, — хорошо, что май на дворе, комарья еще нет. Иначе б одни скелеты остались.

Сергей был вновь вынужден дать Кольцову напрокат «Ролекс» совместного чечено-швейцарского производства, дабы беглецы смогли ориентироваться во времени.

— Водку не пейте и женщин не снимайте. Ну, и вообще… Потише…

Он развернул машину и погнал в Тихомирск организовывать розыскные мероприятия.

Подельники на ощупь двинулись по лесу к лагерю. Фонарик не зажигали, часовые с вышек могли заметить огонек. Пройти в темноте по тайге даже полкилометра — дело непростое, особенно в обуви, большей на два размера. И в галифе с ментовским кантом. Наконец выбрались на окраину, по открытому лугу поползли к колючей проволоке, окружавшей запретную зону, и метрах в пяти от нее залегли в ложбине под большим кустом. С вышек ложбина не просматривалась и, если не устраивать шумного пати с фейерверком, можно вполне спокойно пролежать хоть неделю. В десятке шагов от кустарника пылилась грунтовка, ведущая в родной лагерь.

До утра не сомкнули глаз, наблюдая за обстановкой. Как и предполагал Сумароков, никакого прочесывания территории возле запретной зоны организовано не было, никому не пришло в голову, что беглецы вернутся под стены колонии. В самом лагере никакой паники, беготни и суеты. Лишь одинокий лай Киллера, видимо, учуявшего знакомый запах положенца.

— Заткнись, предатель… Я ж тебе, гаду, кости из столовой приносил, а ты…

Днем договорились спать по очереди. Один спит, второй лежит на стреме. Провиант и воду распределили на три части. Лапшу решили схрупать всухомятку.

Во сне Сумрак стонал. То ли от боевых ранений, то ли от досады, что, дожив без малого до сорока лет, был вынужден прятаться под кустом, словно заяц. Приходилось будить, иначе стоны могли бы донестись до ушей бдительных сторожевых овчарок.

До вечера почти не разговаривали. Общались исключительно по вопросам бытового характера. О планах Кольцов Сумрака не спрашивал. Куда тот побежит из Тихомирска, опера мало интересовало. Да и вряд ли положенец что-либо расскажет.

С погодой повезло: майское солнце припекало, как на курорте. Правда, к ужину заметно похолодало, но выручало одеяло. Справлять нужду приходилось под соседним кустом, памятуя старинную воровскую заповедь — не гадь, где живешь.

На ужин в тот день подали по два сухаря, сто граммов колбасы, пятьдесят граммов воды и печенье на десерт. Шведский столик. «Доширак» оставили на отъезд из отеля. Ножей и вилок в ресторане не имелось, колбасу пришлось откусывать на глазок.

Покончив с ужином, положенец задал неожиданный вопрос:

— Тебя вообще как звать-то?

— Евгений. А тебя?

На самом деле опер знал имя соседа по номеру, но, по протоколу, должен был уточнить.

— Виктор.

— Очень приятно.

— Откуда сам?

— Питерский.

— Из Ленинграда то есть?

Для Сумрака, попавшего в неволю еще при социализме, город на Неве по-прежнему оставался Ленинградом, «колыбелью трех революций».

— Ну, можно и так сказать.

— Почти земляки. Я из Калинина. Твери, если по-новому. Мать там… Уже и не ждет, наверное.

Видимо, после доброго ужина положенца потянуло на разговоры. С ментом, конечно, порядочному вору не о чем базарить, но с подельником, в принципе, не западло.

— Ты вроде говорил, за мокруху сел… Своего пришил.

— Да, — нехотя ответил опер, — нечаянно…

— Нечаянно можно мимо очка поссать.

Кольцову пришлось пересказать историю о случайной встрече на улице, о спонтанной драке и неудачном падении потерпевшего.

— Чего-то темнишь ты, оперок, — усмехнулся Сумрак. — Не верю я во все эти «нечаянно». Наверняка от души приложился. Раз с одного удара свалил.

— Я боксировал немного, борьбой лет пять занимался. А он дохляк по жизни.

— Вот! Значит, тем более должен был удар рассчитать… А что молчишь — это правильно. Я тебе не поп и не лепший кореш.

— Да чего там скрывать?.. Приговор не отменят и нового срока не накинут. А что загнулся мужик, конечно, жалко. Хотя и гнидой был… Я ж не судья…

— Так за что ты его? Про долги и случайную встречу не грузи, это для следователя с прокурором.

Кольцов немного помолчал, прикидывая, стоит ли посвящать положенца в истинную причину произошедшего. Ведь Сумрак, в отличие от того же начальства, следствия, суда и хозяина зоны, сразу врубился, что не все здесь так просто. А, может, остальные просто не хотели врубаться? Ну ударил и ударил. Упал человек и умер. Подозреваемый не отпирается, мотивы есть, свидетели тоже. Преступление раскрыто. Что тут еще раскапывать?

— Да, в общем, верно. Не только за долги… Ты, наверное, и не поймешь. — Кольцов закурил, выдыхая дым в землю и тут же разгоняя его руками, чтобы не рекламировать охранникам табачные изделия отечественного производителя. — Сейчас там поменялось многое. — Он кивнул в сторону леса, подразумевая под ним свободу. — Этот Юрка, ну, убитый, нормальным мужиком поначалу был. Он в милицию позже меня на пять лет пришел. Пахал, как заведенный. На совесть. Неделями дома не появлялся. И дела неплохие поднимал. Через два года его в «убойный» перевели. Нам и в засадах посидеть довелось, и под одной шинелью спать, как сейчас с тобой… А потом его переклинило. Хотя я сразу понимал, что парнишка с червоточиной. Были наметки.

— Бабки?

— Не только… Зарплата волшебная, работенка нервная. А соблазнов — на каждом углу. Понять можно. Там подсуетился, тут покрутился, благо возможности есть. Я сам не ангел… Да и нет сейчас ангелов. Практически коммерческая организация. С рекламой, расценками и конкуренцией на рынке… Но всему мера нужна. Грань нельзя переступать, а Юрик переступил. Ладно б буржуев окучивал или «крыши» ставил. Наркоту и патроны, в конце концов, подкидывал по заказу или просто чтоб деньгу снимать. Тоже понять можно, нынче даже генералы этим не брезгуют.

— Я слышал, — презрительно хмыкнул Сумрак.

Кольцов глубоко затянулся, опять немного помолчал, после продолжил:

— В нашем районе два года назад девчонку убили. Семнадцать лет. В парке труп нашли. Без золотишка простенького, мобильника… Черепно-мозговая. Нормальная девчонка, первый курс института. От подружки поздно возвращалась. «Глухарь» капитальный, ни одной зацепки. Случайный вариант, скорей всего. Мы с Юриком занимались, но ничего не надыбали. Родители от горя чуть не сдвинулись. Дочка единственная… Через месяца три Юрика из органов попросили. На работу он уже окончательно забил, только свои вопросы решал. А на воле-то несладко оказалось. Кому ты нужен без красного мандата? В охрану идти? Амбиции мешают, потому как натура высокая, поэтическая. Не царское это дело. В итоге для начала денег у наших назанимал. Сроки подошли — прятаться начал. А потом… Пришел к родителям той девчонки. Помните меня, я вашим делом занимался? Те, конечно, вспомнили… Так и так, говорит, есть информация, кто вашу дочку убил. Но человек просит за нее пять тысяч евро. У нас в милиции таких денег нет, может, вы найдете? Информация верная, не сомневайтесь. Родители небогато жили, но ради дочки покойной в долги влезли, машину старую продали за бесценок. В общем, нашли деньги. Юрику передали безо всяких расписок. А тот под корягу, сука… Месяц проходит, другой. Родители — к нам в отдел. Я как раз дежурил. Начальству не докладывал, решил сам Юрика найти, разобраться. Все-таки из одного стакана пили… Вычислил, нашел. Хотел, чтоб деньги вернул. Надо было, конечно, в укромном месте побеседовать, да не получилось. Пришлось на улице. Юрик на горло брать стал. Ничего не знаю, никаких денег не брал и ничего возвращать не собираюсь… Покажи, мол, расписку. Я и не сдержался, показал. Со всей дури приложил. «Что ж ты, сволочь, творишь?» Ну и все. «Скорую» вызвали, а он готов… Башкой о поребрик. До суда меня на подписке оставили. Четыре года дали. Тяжкий вред здоровью, повлекший смерть по неосторожности. Родственники его протесты писали, что мало дали. Они двадцать лет у судьи просили или пожизненное. А когда обломились, через УФСИН решили достать. На общую зону отправили… Я, конечно, тоже жалобу написал, и не одну, чтобы на ментовскую перевели, да без толку. Затерялись в канцеляриях…

Кольцов затушил окурок и прикопал его под кустом.

Сумрак никак не комментировал услышанное. И про свою персону ничего не рассказывал, помня основное лагерное правило: не спрашивают — молчи. А мент не спрашивал. Да если б и спросил…

Когда солнце упало за таежный горизонт, а столбик термометра до десяти градусов по Цельсию, Евгений вновь почувствовал дискомфорт. Номер отеля не предусматривал отопления.

— Что, штормит? — усмехнулся Сумрак.

— Есть немного, — признался опер, — прохладно.

— Да это разве дубак? Меня в девяносто втором в Иркутской колонии в карцер сунули. Зимой, в тридцать градусов. В одном клифту легком. И стекло из оконца вынули. Чтоб околел. А они б на простуду списали. Так я майку снял, поссал на нее, а когда замерзла, в оконце вставил заместо стекла. Только так и выжил. А сегодня по сравнению с тем — просто Сочи…

* * *

Сергей заскочил на обед домой. Как правило, он обедал дома, если не вызывали на задание. Мать к его приходу разогрела борщ. Как и вчера, сын был хмур и расстроен. Надежда Михайловна знала, что из колонии сбежали двое заключенных, один из которых служил с Сережей в Чечне.

— Не поймали? — спросила она, когда сын сел за стол.

Тот молча покачал головой. Сейчас Сергей жалел, что вписался в эту историю. С одной стороны, он не мог отказать Кольцову — долг платежкой красен, а с другой, рано или поздно их поймают, и начнется раскрутка. А уж раскручивать на зонах умеют. Все расскажут… Женька, может, и будет молчать, а второму совсем не резон… Самого Сергея уже дергали в оперативный отдел и прокуратуру. «Нет ли, товарищ командир, связи между вашим знакомством с Кольцовым и его таинственным исчезновением? Не вы ли, случайно, поспособствовали?»

— Нет, — твердо заверил командир, глядя в заспанные глаза следователя, — во всем виноваты старые наручники. Их канцелярской скрепкой открыть можно. Выдайте новые, и никто бегать не будет.

— А откуда, кстати, у сбежавших канцелярская скрепка?

— Они вообще-то не в тюремной больнице лежали, а в городской, гражданской. Там полы плохо моют… А вы бы лучше не мне вопросы задавали, а начальнику оперчасти Гладких. Это он вызвал «Тайфун», не поставив в известность начальство. И именно по его вине заключенные попали в больницу.

— Разберемся, кому что задавать…

Вряд ли, конечно, Сергею поверили и на хвост наблюдение наверняка повесили. И даже домой под благовидным предлогом заглянули — не спрятал ли кого под кроватью… Как бы проверка не затянулась. Придется тогда мужикам поголодать и померзнуть.

Да, обстановочка напряженная. Москва взяла дело на контроль, поимку сбежавших в управлении объявили делом чести. Беглецы — не простые урки, а подозреваемые в организации массовых беспорядков, то есть люди серьезные. Даже соседнюю воинскую часть подняли по тревоге тайгу прочесывать. Правда, мысль у начальства, как всегда, работала по трафарету — наверняка уроды будут пробиваться в Тихомирск. Поэтому там и поставим заслон, а вояки погонят их от Потеряхино-2, как загонщики лосей. Никуда они не денутся без еды и питья. От силы дня три продержатся на шишках и березовом соке.

Сергей, разумеется, не только сидел на допросах, но и активно включился в поимку беглецов, желая доказать, что он честный командир и ради долга готов лично стреножить даже бывшего однополчанина. Он лично расставлял посты, до слез инструктировал подчиненных, проверял сигналы… Короче, кипел кипятком и бил ключом. Пока верили.

Но что потом? Даже если получится перевезти мужиков в Тихомирск, где каждый сотрудник милиции, даже девочки-паспортистки, будет ориентирован на их розыск. Что им тут без документов и денег ловить? В городском парке под чахлым кустиком прятаться? Или в ночном клубе дискотеку вести? Не домой же их к себе тащить? А матери что сказать? Это мои добрые друзья, вместе воевали, приехали в наши края боевые раны зализывать… Ей он пока тоже не признался, что помог однополчанину. Мать, конечно, поймет. Как мать. Но никаких гарантий, что с подружками не посоветуется. И вот тогда наутро весь Тихомирск прибежит советы давать, куда ребятишек укрыть. А в первых рядах — прокуратура и оперативный отдел.

— Я, наверное, в понедельник уеду. — Мать оторвала Сергея от тревожных дум.

— Куда?

— Я ж тебе говорила. В лагерь, к тете Зине.

— Извини, чего-то не помню.

— Ее директором лагеря назначили. Пионерского. «Юнга». Под Тихомирском. А вожатых и воспитателей не хватает. Вот и попросила поискать среди педагогов. Я пообещала, что, если не найду, сама поеду. Никого не нашла.

— А почему сейчас? До каникул две недели.

— Лагерь же готовить надо. Территорию прибирать, домики. Мне, если честно, не очень хочется. С детьми хлопотно, а с моим давлением… Да и репетиторство придется отложить. Скоро выпускные, вступительные — самая работа. А в лагере только питание обещают.

Мать продолжала что-то объяснять, беспокоилась, что Сергею придется временно готовить самому, показывала, где какие хранятся продукты.

Сын слушал не очень внимательно, его занимала другая мысль. Когда мать уедет, мужиков можно спрятать в ее комнате. Хотя бы на несколько дней, пока не улягутся страсти.

— Когда ты уезжаешь?.. — переспросил он.

— В понедельник.

Сегодня суббота… Квартира, конечно, не самое надежное убежище, но ничего другого он все равно не найдет.

* * *

Завтрак в пятизвездочном отеле «У запретки» не сильно отличался от ужина. Сухарики, печенье, водичка. Никакого алкоголя. Свежий воздух свободы для аппетита. Колбаску спрятали в тень куста, чтобы не грелась на солнце и не испортилась раньше срока. Это было бы прискорбно.

Согласно графику, после ночного дежурства положенец имел право на заслуженный сон, однако отдыхать не ложился — наблюдал сквозь куст за дорогой, словно снайпер за противником. Потом подполз к Кольцову:

— Мне на зону надо…

— Сдаться, что ли? Или на перевязку в санчасть?

— Неважно. Надо.

— Так давай, сходи, — нахмурился Кольцов, — примут с радостью. Слушай, я в твои заморочки лезть не собираюсь, и век бы не лез, только сейчас тема другая. Мы в связке. Разбежимся, тогда и делай, что пожелаешь. Хочешь, сдаваться иди, хочешь, в Лондон вали политического убежища просить. Или по тайге гуляй.

Опер был прав, поэтому Сумрак решил раскрыть карты. Хотя и с явной неохотой.

— Там общак остался… Я за него макитрой отвечаю.

— Перед кем?

— Перед своими. Без него мне «воздуха» нет. Не предъявлю — предъявят мне.

Сумрак в двух словах растолковал оперу свод воровских законов, касающихся общака. Он планировал связаться с Пашей Клыком, чтобы тот помог с документами и видом на жительство в каком-нибудь недоступном для российской прокуратуры месте. Но Паша, согласно воровскому законодательству, потребует прежде вернуть общак в казну. Весь, до копейки.

— Погоди, погоди, — прервал положенца Кольцов, — общак, как я понял, в тайнике?

— Да, в шхере.

— И только ты один знаешь, где шхера.

Сумрак молча кивнул.

— А почему бы тебе просто не нарисовать Клыку координаты шхеры? Пусть даст команду кому-нибудь из своих, чтобы проверили…

— Ты не врубился! Клыку нужны не какие-то сраные координаты, а конкретный общак. Он мне его передал, я обязан вернуть. Без вариантов. И никого он посылать за ним не станет. Во-первых, можно спалиться на выносе, а во-вторых… Человек общак перенычит, а Клыку по ушам проедет, что ничего не нашел…

— А как же ваше воровское братство?.. — уколол Кольцов.

— Как и ваше ментовское. Сам говорил, все нормально, пока под одной шинелью спишь… А если я к Клыку пустой явлюсь… Кранты.

— Но ты же можешь объяснить, что не по своей воле сбежал?

— Объяснить могу, только для него это порожняк. Не смог общак забрать — не хер было и на лыжи вставать.

— Ну и что он тебе сделает? Замочит?

— Нет, благодарность объявит — с занесением в грудную клетку… И не в деньгах даже дело, их у Паши хватает… Но… Прощать нельзя.

— Ох, как строго! — Кольцов раздраженно выдернул травину и сунул ее корешок в рот. — Навыдумываете понятий, как дикари первобытные, и сами же мучаетесь. Шаг влево, шаг вправо — никаких оправданий. Закон хорош, но это закон… Давай так. Дождемся Серегу, он нас вывезет, а потом бога ради — хоть в лагерь, хоть в большую политику.

— «Потом» не получится…

— А сейчас, можно подумать, получится! Вон, подойди к цирику на воротах, пускай вынесет! И чайку заодно пару стаканов. С бутербродами.

— Не тарахти, услышат…

— Нет, нормальное дело, — не успокаивался Кольцов, — ты свою макитру спасаешь, а мою подставляешь! Так не договаривались! Как ты в зону собираешься вернуться? Подземный ход вырыть?

— Надо будет, вырою, — со злостью заверил Сумароков, — а тебя не держу, заныкайся в другое место и жди своего кореша. Сам справлюсь…

— Нет уж, на фиг такая самодеятельность, — Кольцов прекрасно понимал, что, если подельник попадется, из него вытрясут все. Тем более что выгораживать Сергея положенцу особого резона не будет.

— Сколько натикало? — не вступая в полемику, спросил Сумрак.

— Девять без пяти. Что, прямо сейчас рыть начнешь?

Витя несколько секунд смотрел на дорогу.

— Есть одна думка, да измена прет… Сейчас расконвоированные в поселок потащатся. Попробую договориться.

Кольцов понимал, о чем речь. Расконвоированные жили в зоне, но работали на воле — в поселке. Кочегарами, водителями, иногда даже санитарами в поликлинике. Своих квалифицированных кадров в Потеряхино-2 не имелось, приходилось пользоваться услугами специалистов со стороны. При этом, как положено в образцовых колониях, специалистов тщательно обыскивают на входе и выходе, чтобы не принесли с собой безобразия, мешающего перевоспитанию и исправлению осужденных, и не выносили всяческие малявы или сувениры на волю. Мало того, как правило, все эти трудящиеся «дружили» с администрацией, ибо за одно примерное поведение досиживать срок в поселении вряд ли отправят. Оно должно быть чрезвычайно примерным и продуктивным. При таком положении дел действительно безопаснее подойти к охраннику и попросить об услуге.

Все эти аргументы опер тут же выложил подельнику. Напоследок добавил еще один, козырный:

— И никаких гарантий, что он просто не перепрячет общак в другую шхеру, а тебе заявит, что ничего не нашел. Сам же говорил.

— Я знаю… Но ничего другого, один хрен, нет. Я тебя не держу. Кореша твоего не сдам, не писай.

— Ты-то, может, и не сдашь. Лампасы сдадут.

Кольцов кивнул на милицейские галифе, сразу наводящие на мысль, что без помощи спецслужб побег не обошелся.

— Ничего… Если что — сниму.

«А неплохое было бы дефиле — кеды, трусы, футболка с Микки-Маусом, пиджачок… Девиз: „Спорт как образ жизни“. Первая премия».

Евгений понял, что отговаривать Сумрака бесполезно. Товарищ пробит на голову окончательно. Ну и пошел он со своими понятиями… Пусть что хочет, то и делает. А я, как стемнеет, в лес уползу…

Правда, там найти могут… Ну не идти же на поводу у этого запоняченного!

Через два часа рабочий класс появился на желтой дороге, ведущей из Изумрудного города. У каждого был свой рабочий график, поэтому давки и очередей на досмотре не создавалось. Естественно, Сумрак не кинулся с жаркими объятиями к первому встречному. Сначала он долго всматривался здоровым глазом в лица проходивших, вспоминая их характеристики и человеческие качества. Двух первых пропустил сразу, они наперегонки к куму побегут — доложить о неожиданной встрече с беглецами, чтобы кум похлопотал об их досрочном освобождении.

Кольцов за дорогой не следил из принципиальных соображений, давая понять, что не собирается участвовать в заведомо провальном мероприятии. Но около полудня Сумрак его окликнул:

— Слышь, глянь на того доходягу. Что-то «заточка» у него знакомая.

— Какая еще заточка?

— Ну, морда…

Кольцов раздвинул ветки кустарника и увидел на дороге молодого парня в мешковатой куртке, явно великоватой для его тощей фигуры.

— Это Милюков… С моего этапа. Первоход. За кражу из магазина сидит. Странно, что его на расконвойку отправили. Даже полсрока не оттянул. Наверно, родня похлопотала. Или стучит хорошо.

Сумрак тоже вспомнил парня. Какая родня? Это ж он сам после порки попросил Вышкина его расконвоировать. В порядке исключения. Значит, Вышкин просьбу выполнил… Успел перед отпуском.

— Я сейчас.

Положенец, шепотом матерясь, пополз по траве к кусту, росшему возле самой дороги.

Его могли заметить с вышки, но никто и не говорил, что будет легко. Не заметили. Оставалось притаиться и ждать.

— Эй, сорванец…

Услышав негромкий окрик, парнишка вздрогнул, остановился, повернул голову. Не почудилось ли?

— Чего стоишь, как суслик… Двигай сюда!

Сумрак раздвинул кусты. Милюков сразу узнал положенца и, в общем-то, несказанно удивился. Видимо, информация о побеге из больницы еще не долетела до его лопоухих ушей.

— Ой, дядь Витя…

— Иди, говорю, не отсвечивай. Племянничек, блин.

Милюков спрыгнул в канаву, тянувшуюся вдоль дороги, подбежал к кусту.

— Здрасте… А вы живы?.. А у нас тут всякие слухи ходят. Что убили вас и что…

— Не трещи, как член в коробке. — Авторитет перебил новобранца. — Сядь лучше… У меня к тебе «хрюк по-деловому».

— Чего?

— Разговор…

— Да-да, пожалуйста.

— На выходе сильно шмонают?

— Когда как. Если смена нормальная, не очень. Сегодня все вывернули. А вам вынести что-то надо?

— Да… Сможешь?

— Дядь Витя, конечно… Только скажите, — уверенно и преданно заявил Милюков.

— Какой я тебе дядя?

— А кто?

«А, действительно — кто? Не тетя же».

Конечно, только полный идиот доверил бы такому племянничку сокровища предков.

В мирной обстановке. Но сейчас обстановка фронтовая. И выбирать гонца не приходится. На безрыбье…

— Слушай сюда… Знаешь, где в кочегарке душ?

— Конечно.

— Заходишь в крайнюю кабинку слева. Запираешься на защелку. Там на стене большая «мартышка».

— Кто?

— Зеркало… Снимешь его. Увидишь лист железа на шурупах. Вывинти их.

— А чем?

— Пальцем! Отвертку на промке возьми. Или монетой. Под железом кладка, но она не на растворе. Вытащишь кирпичи, достанешь черный «бандяк». Пакет, то есть. Спрячешь под куртку и вынесешь из зоны. Принесешь на это место. Клюв в пакет не суй. Попадешься, скажи, нашел в кочегарке, хотел скрысить. Только в кабинке все, как было, верни.

— Не волнуйтесь, дядь Вить, все сделаю. Завтра хорошая смена, почти не шмонают…

— С Богом. Ступай.

Когда Милюков скрылся за поворотом, Сумрак вернулся в отель.

— Ну что, озадачил? — поинтересовался сосед по номеру.

Дядя Витя молча кивнул головой.

— Может, лежку сменить? От греха… Приведет парниша хвост пушистый.

— Кому суждено утонуть, тот не повесится. А мне что топор, что веревка… Хочешь, линяй…

Линять было некуда, и Кольцов остался в номере.

Сутки прошли спокойно, хотя и скучно. Интеллектуальные игры типа «Города» или «Угадай мелодию» популярностью в отеле не пользовались. Анекдоты тоже. Около трех часов пополудни пришлось пережить небольшое волнение и взбодриться. На окраине леса появились несколько молодых людей в зеленом и их боевой командир с автоматом. Командир поставил задачу, и «лесные братья» углубились обратно в чащу. Кольцов поздравил себя с тем, что не стал менять местоположение.

Далее все по распорядку. Сон, ланч, свежий воздух, ужин, культурная программа — птичьи песни в сопровождении ансамбля сторожевых овчарок. Минимум разговоров, минимум движения, экономия жизненной энергии. Печенье — не мясо, даже если написать на упаковке «барбекю», желудок не обманешь. Спасибо, немного обманывала колбаса. Не столько содержанием, сколько формой и запахом.

Доев очередную ее порцию, отдыхающий Сумароков мрачно изрек:

— Хоть бы шавка какая пробежала…

— Зачем? — не понял отдыхающий Кольцов.

— Сожрали бы…

— Ты чего, кореец?

— Почему кореец?

— Ну, они собак любят.

— Нет, не кореец. Но есть доводилось. Между прочим, деликатес. Не крыса и не жаба какая-нибудь… Гораздо вкуснее.

— Ну, ты хоть жарил или так?

— Приспичит, и так схаваешь… Бывало, и ежиков трескали.

— Они ж колючие.

— Так это только снаружи. А внутри сало, жир. — Положенец сглотнул слюну, прилег на траву и стал рассматривать облака, продолжая при этом неспешно делиться славными воспоминаниями.[20]

— Я, вообще-то, не всегда на блатную педаль давил (не всегда был блатным авторитетом). Поначалу — мужиком. Работягой. После крестин (суда) совсем зеленым попал на северную красную (режимную) зону. С суками кантоваться (иметь дело) впадлу (неприемлемо). Вышел на расконвойку и начал бычить на повале (трудиться на лесоповале). Наркомовскую пайку (положенное питание) менты крысили (отбирали) да активисты топтали (зэки-помощники администрации ели). После них нам кропаль (чуть-чуть) доставалось. Но план требовали, иначе дуплили (били) как резиновых. На что я двужильный, но и то лунявым (контуженым) стал. Кто-то решал, чем так мучиться, лучше ссучиться (стать активистом). Но я в шерсть (в актив) не пошел. Когда совсем в дохода (в дистрофика) начал превращаться, один приятель и научил ежиков хавать. Пузо вскрываешь и жрешь. Я сначала брезговал, стремно (необычно) все-таки. После втянулся. Так сезон и перекантовался на ежиках. А если уж собачка попадалась — вообще праздник.

Сумароков немного помолчал, потом продолжил. Не столько для собеседника, сколько для самого себя. Даже очень неразговорчивым людям периодически необходимо выговариваться.

— В конце лета в зону заехал жулик (вор в законе). Паша Клык. Его спецом (специально) сюда кинули, чтобы сломать. Прямо в шлюзе его менты рехтанули и в одиночку закрыли, чтобы не пописал (зарезал) кого из сук. Кормили тогда под крышей (в ШИЗО) паршиво. День — летный (хлеб и вода), день — пролетный (без еды). Сырость, пол бетонный, комары. Если дубак (холод) — совсем гибель. Мы ему, рискуя, грев загоняли (передавали еду и курево).

Паше терять нечего было. Во-первых, тяжеловес (обладатель большого срока), во-вторых, все равно уморят. Решил на лыжи встать (совершить побег). Хозяина (начальника) на обходе под перо поставил (в заложники взял с помощью заточки). Спецов вызвать не успели. Выпустили его с хозяином за шлюз, знали, что все равно схомутают (поймают). Кругом леса, болота да режимные поселки, никуда не денется. Но Паша, как и мы, возле запретки отсиделся, пока его в тайге ловили. Дней через пять он меня на делянке окликнул. Автоматные рожи (солдаты конвоя) у нас совсем расслабленные. Устно периметр обозначат и валяются у костра. Паша совсем плохой был, но сгоношил меня сорваться (сагитировал убежать). Шементом сквозанули (быстро сбежали), даже сидор (сумку) с припасами не взяли. И кишки (вещи) совсем никудышные. Только сажало (нож) с собой. На ежиках и выживали, их в тайге много. По утрам росу собирали. Я-то к такому рациону привычный, а Паша вскоре сломался. Долго в крытке провел, ослаб, а от ежей его воротило. Считай, неделю его на себе пер. Не бросил и не съел. Хотя вначале он меня сам бычком планировал (планировал съесть). Добрались до города, но на кордон напоролись. Сныкал (спрятал) его в кустах, а сам ментов в сторону увел. Жестко меня приняли (задержали), думал, не выживу. Но Пашу не сдал. Новый срок наболтали (добавили). А года через два я с Пашей в «черной» зоне встретился. Он тоже попался, только позже. Пять лет довеска получил, но меня не сдал. С тех пор я при нем был, он мне всю науку воровскую передал, потом положенцем сделал, общак доверил. Если бы не этот кипеж (побег), я бы после звонка (освобождения) законником (вором в законе) бы стал. А теперь — мимо. Общак профукал, с ментами якшаюсь…

Сумрак зло посмотрел на подельника. Тот никак не реагировал на услышанное, просто лежал с закрытыми глазами…

«И чего это я ему гружу? Удавить бы лучше…»

Ночь прошла спокойно. Беспокоили лишь далекий лай пока еще не съеденных собак да крики-разговоры часовых, типа: «Вась, ты не спишь?!» — «Нет, не сплю». — «Тогда пошел на… Ха-ха-ха…»

Под утро заметно похолодало, весна не хотела отступать, и беглецам пришлось все-таки залезть под одно одеяло, чтобы не заработать совершенно неуместный насморк. (Эротический триллер «Что скрывает одеяло?») Перед тем как накрыться, Кольцов ненавязчиво поинтересовался, не страдает ли сосед открытой формой туберкулеза или еще какими-нибудь смертельно опасными инфекционными заболеваниями. Венерические не в счет. Сумрак честно ответил, что не знает, потому что обследовался только после первой судимости, а прямо сейчас сдавать анализы не собирается. Повесили на двери номера табличку «Не беспокоить» и, повернувшись друг к другу спинами, синхронно захрапели.

Когда «Ролекс» пробил десять, дядя Витя пополз на конспиративную встречу с Милюковым.

— Случится засада, я крикну. Сразу вали в лес, — предупредил он Кольцова.

— Да уж ждать не буду. Счастливого пути!

Хотя положенец не выглядел спокойным, но и говорить, что он трясся, как паутинка на ветру, было бы неверно. По принципу — как выйдет, так и выйдет, на все воля Божья. Успеть бы только Милюкову шею свернуть, если тот окажется предателем. Одной рукой сложно, но можно. Если в кадык ударить. Это дядя Витя умел превосходно, заниматься физкультурой и спортом в зоне не запрещалось.

Милюков опоздал на полчаса и, судя по окружающей обстановке, в предатели не записался. Куртка была серьезно обгажена свежей грязью, словно майка у футболиста, играющего в дождливую погоду на отечественном стадионе. Зато лицо сияло радостью. Футболист сделал хет-трик.

Он распахнул куртку и протянул увесистый черный пакет.

— Я вроде нечаянно в грязь упал, чтоб на выходе не обыскивали.

Сумрак быстро развязал пакет, заглянул внутрь, после протянул Милюкову руку и сказал не традиционное «благодарю», а «от души, пацан».

Милюков благоговейно пожал сухую ладонь положенца.

— Это вам спасибо, дядь Вить…

— Ты помалкивай, что меня видел. Уши оборву.

— Конечно, дядь Вить.

— Как там дома дела? — Сумароков кивнул на лагерь.

— Да, в общем, не очень. Активисты выдрючиваются. По любой ерунде рапорта куму строчат. Закуришь не там — рапорт, ШИЗО. На койку днем присядешь — рапорт, ШИЗО. На обед и ужин под барабаны ходим. Помните Иванова с моего этапа? Длинный такой, за грабеж сидит. На него тут рапорт написали — смотрел в сторону запретки, думал о побеге. И тоже в ШИЗО.

— Вышкин вернулся?

— Ага… Но он ни во что не вмешивается. Навтыкал куму, что бунт допустил, а менять ничего не стал.

— Шаман беспредельничает?

— Ага… С каждой передачи велел долю отстегивать. Или деньгами, или натурой. А то и всю дачку забирает. С двумя «торпедами» все время шастает, боится, что блатные зарежут… Кто из мужиков послабже, в актив вступают.

— Ничего, пацан, — Сумрак по-отечески положил ладонь на плечо Милюкова, после чего выдал фразу, достойную Остапа Бендера: — Пройдет и по нашей улице инкассатор! Ступай.

Милюков, сказав: «До свидания, дядь Вить», быстро выбрался на дорогу и скрылся из вида. Сумрак, прижимая пакет к груди, словно боец полковое знамя, ползком вернулся под родной куст.

— Принес? — Кольцов огляделся, но хвоста не заметил.

— Да.

— А чего глаз красный? Плакал, что ли?

— Двинься о косяк… Пыль шнифт[21]запуршила… Ну, все, теперь можно и уходить.

Прятать пакет под куст, к колбасе, Сумрак не стал. Посчитал, что сосед по номеру может ночью тайно скрысить содержимое. Сунул под футболку, к бинтам. Типичный беременный мужчина.

Содержимым общака Кольцов не интересовался. Да и что там может быть, кроме денег да героина? Ну, в лучшем случае, «кокс». Но уж никак не пэйетль.

Сумрак больше не ложился спать. Кто знает, что это за мент? Сказку про нечаянную мокруху он хорошую прозвонил, а как оно на самом деле было? Придушит и глазом не моргнет. Куш-то приличный под футболкой…

Вечером устроили прощальный ужин с «дошираком». Деликатес развели в холодной воде. Колбасу приберегли, мало ли Сергей не приедет в условленное время. Едва стемнело, оставили номер, приютивший беженцев в трудную минуту, и поползли в лес, на заветную полянку. Ориентировались по звездам. Главное, не промахнуться в темноте. Таких полянок в тайге — как поганок после дождя.

Сергей не подвел. Правда, приехал не на своем «жигуленке», а на служебном внедорожнике породы «козел обыкновенный».

— Как вы?

— Лучше, чем в карцере, но хуже, чем в Турции, — ответил Кольцов, в Турции, к слову, ни разу не бывавший.

Сергей открыл не боковую дверь, а заднюю.

— Ложитесь на пол… Посты еще не сняли, но меня досматривать не будут — по пять раз на дню туда-сюда болтаюсь. Отвезу вас домой, матери сейчас нет. Пару дней отлежитесь там.

Туристы не заставили повторять приглашение дважды, постелили одеяло и улеглись на пол «козла». Головой вперед.

По дороге Сергей поведал о тревожной ситуации в городе, спросил о планах. Кольцов прямо сказал, что планов у него никаких. Но злоупотреблять гостеприимством Сергея он не намерен. Чуть поулягутся страсти, попробует добраться на попутках до ближайшего крупного населенного пункта, а оттуда на поезде в Питер. Если друг одолжит ему необходимую сумму. С проводниками всегда можно договориться, чтобы пустили в вагон без паспорта. А в Питере уж как-нибудь устроится…

Сумрак вообще отказался ехать к Сергею домой.

— Ну и где тебя высадить?

— Ты про такого Шуру Цветкова слышал? За Тихомирском присматривает. Блатной.

— Слышал, — усмехнулся спецназовец, — в адресной программе он забит.

— Какой еще программе?

— По вашей поимке. Засада возле его хаты и телефон наверняка на прослушке. Так что не советую…

— А награду за нашу поимку еще не назначили? — уточнил Кольцов.

— Пока нет, но премию точно выпишут.

В итоге положенцу пришлось согласиться еще на один позорный косяк — ныкаться в ментовской хате. Да чего уж теперь: коготок увяз — всей птичке пропасть. Косяком больше, косяком меньше…

Через сорок минут проскочили пост при въезде в Тихомирск. Чуть не случилось непоправимое. Один из гаишников попросил подкинуть его до центральной площади. Отказать Сергей не мог, это вызвало бы подозрения. Кивнул на переднее сиденье. Беженцы на полу затаили дыхание и забились под сиденье. Слава Богу, пассажир был хоть и при исполнении, но крепко захмелевшим, и его совершенно не интересовало, что творится сзади, да еще на полу.

Высадив его на площади, Сергей облегченно вздохнул и свернул на темную улицу. Никаких хвостов он не заметил, но не исключено, что возле дома их тоже поджидала засада. Шансы, что наружка спит или развлекается с женщинами, конечно, есть, но лучше подстраховаться. Поэтому он высадил компаньонов за два квартала, указал на свой дом и дал наставления:

— Зайдете в первый подъезд, нырнете в подвал. Он сквозной. Дверь открыта, замков нет. Пройдите в конец дома и по одному поднимайтесь на второй этаж. Квартира шесть. Если все спокойно, на коврике будет спичка. Звонить не надо.

«Опять „шесть“, — вновь вздохнул про себя положенец, услышав непопулярную в блатных кругах цифру, — все „тритатульки“ попутал. Так и совсем скурвиться можно».

Дорога до дома обошлась без подвигов и приключений. Хотя, как известно, жизнь скучна без подвигов и приключений. Дохромали быстро. Уличное освещение — непозволительная роскошь для этих мест. Зато затопленные вонючей водой подвалы и крысы — суровая реальность. Берцы испытание выдержали, кеды — нет.

Спичка лежала на коврике. Кольцов осторожно толкнул дверь, темная узкая прихожая не таила видимой угрозы. Ни ствола в лицо, ни оскаленной собачьей морды, ни зомби с тянущимися к горлу руками.

— Свет не зажигайте, — послышался шепот однополчанина, — первая дверь налево.

В комнате горел ночник, шторы были плотно занавешены. Из мебели — книжный шкаф, шифоньер, небольшой диван и письменный столик со стопкой учебников. На стенке — репродукция шишкинских «Медведей». Между диваном и шифоньером Сергей втиснул раскладушку.

— Ложитесь… Я посты проверять. Вернусь часов в одиннадцать, дверь открою сам. Там, в ванной, бритвы одноразовые, пенка. В холодильнике сосиски, картошка. Пельмени можете сварить. Не стесняйтесь.

— У тебя ванна, что ли, есть? — переспросил Сумрак, сделав ударение на слове «ванна».

— Конечно… Но в бинтах залезать не советую. Потом не высохнешь.

— Я, считай, двадцать лет в ванне не лежал. В зонах только душ. Да и воняет от нас, как от дворняг. Не люблю.

— Спасибо, Серега, — скупо поблагодарил Кольцов, оккупируя диван, — посты как следует проверяй. На совесть.

— От тебя в Москву цикнуть можно? — продолжал выяснять бытовые условия Сумароков.

— Позвонить, что ли? Можно. Через девятку. Телефон в другой комнате.

После удобств отеля «У запретки» диван Серегиной матушки показался Кольцову райским облаком, и он сразу ушел смотреть хорошие сны, забыв даже про голод.

Удалось посмотреть только первую серию. Когда в начале второй на опера прыгнул зубастый Киллер, Евгений вздрогнул и проснулся. За окном уже рассвело. «Ролекс» показывал восемь утра.

Сумрак сидел за столом и листал школьный учебник. Одеяло на раскладушке было не смято, похоже, спать он не ложился. Ванну, судя по всему, тоже не принимал.

— Чего не спишь?

— Я Клыку звонил. — Компаньон положил учебник. — Домой. Не застал. Там баба какая-то. Якобы за хатой присматривает. Сказала, что Паша за бугор свалил, по делам. В Испанию вроде. Если эта шалава не гонит, вернется в конце июля.

— Позвони на мобильник.

— Не знаю я его мобильника. А эта лярва не дает. Мне без Паши вилы. Даже с бабками. Ксиву только он сделает.

— А этот, Цветков, кажется… Не поможет?

— Опасно. Его менты местные наверняка трясти будут. Любую подляну смухлюют, но на крюк зацепят. Если уже не зацепили. Вы по-другому не умеете.

— Умеем, — возразил Кольцов, — но сейчас не о том речь. И что ты предлагаешь? Здесь жить? Или сдаться?

— В тайгу уйду.

— До июля? К ежикам и белочкам? Приятной прогулки. Привет косолапому, если встретишь. И комарикам. Они очень обрадуются.

— Передам… Пойдем, похаваем, что ли…

Сергей вернулся в одиннадцать, как и обещал. Сегодня он взял законный «отсыпной» и на службу не собирался. Нельзя сказать, что настроение у него было праздничным.

— Плохо дело, мужики… Я утром в управу рапорта с постов отвозил. Чувствую, не верят мне…

— И что?

— В любой момент нагрянуть могут.

— А ты не пускай, — предложил Кольцов.

— Ага… Тогда точно хана. Возьмут санкцию и двери вынесут. В общем, уходить вам надо. Чем быстрее, тем лучше.

— Было бы куда, ушли.

Сумрак поведал о своем звонке в Москву.

— Три месяца?! — переспросил Сергей. — В Тихомирске? Нереально, мужики. Через неделю влетите, а то и раньше.

Возникла пауза, из чего следовал вывод, что никаких оригинальных идей по спасению у трех богатырей не имелось.

Сумрак вновь открыл учебник, словно рассчитывая найти в нем подсказку. Локтем зацепил фотографию в рамке, стоявшую на столе. Школьный класс, в центре учительница.

— Мать, что ли, твоя? — Положенец поднял с пола фотографию и поставил на место.

— Да… Ее последний класс. Потом на пенсию ушла. Сейчас в лагере… В лагере… Погодите, мужики… Погодите… А это мысль…

Сергей посмотрел на беженцев взглядом грибника, выбравшегося из леса после трехнедельного блуждания.

— Неплохая мысль…

— Что? — хором спросили беженцы.

— Лагерь… Детский, оздоровительный. Пионерский по-нашему… Сейчас же каникулы… Им вожатые нужны и воспитатели! Мать говорила.

— Ты спокойно объясни, — попросил Кольцов.

— Короче, так. У нас здесь лагерь есть. Муниципальный, пионерский. «Юнга». В часе езды примерно, возле озера. Директор — матушкина подруга. Тетя Зина, тоже училка бывшая. Мать говорила, у них воспитателей и вожатых не хватает.

— Ну а мы-то тут при чем?

— Вы еще не въехали?! Вы и будете вожатыми! Тихо, тихо, не машите руками… Ни одному оперу, а уж тем более прокурорскому, в башку не придет искать вас у пионеров! Смотрите дальше — кормежка есть, крыша над головой тоже. Еще и копейку какую-то платят. Одежонку найдем. Три месяца как раз и перекантуетесь!

Беженцы переглянулись.

— Да ты на рожи наши посмотри. У коня Буденного жопа краше. Из нас вожатые, как из тебя стюардесса, — Сумрак взглянул на свое симпатичное отражение в небольшом зеркальце, — всех пионеров распугаем.

— Ерунда. Скажу, что знаю вас по горячим точкам. Вы из Питера. По образованию — педагоги, поэтому в этом году вас отправили в Чечню обустраивать детские лагеря. Но по дороге вы нарвались на боевиков, получили ранения лица и корпуса. Я пригласил вас в Тихомирск отдохнуть и подлечиться.

— Вообще-то и под Питером санаториев хватает.

— А вы сюда захотели! Под Питером, может, мест не было! А здесь места шикарные! Кроме зон, конечно… Вы случайно узнали, что в «Юнге» нет вожатых, и решили совместить приятное с полезным. Отдохнуть, подлечиться и выполнить профессиональный долг!

— Полная шняга, — скептически прокомментировал Сумароков, — только последний идиот в это поверит.

— Предложи другое! Что-нибудь получше!

Предложить было нечего, положенец промолчал.

— Матери, правда, придется все рассказать, — продолжил развивать красивую легенду спецназовец, — но она не выдаст. Теть Зине говорить не стоит, она зэков не терпит. Ее квартиру как-то обокрали. Но она кого угодно сейчас возьмет и документы спрашивать не будет. Путевки проданы, а вожатых нет. А уж если мать вас отрекомендует, то и подавно. Можно хоть сегодня в лагерь срываться, там сейчас подготовительный период. На днях у первой смены заезд.

— Ну и что нам там делать?

— Как что? Детишек воспитывать, играть с ними, не знаю там… Вы в детстве в лагеря ездили?

— Я один раз. В пятом классе, — ответил Кольцов.

— Я не ездил. Никогда, — в свою очередь сказал положенец.

— Ерунда. Мать подскажет, — Сергей повернулся к Сумарокову: — Ты взрослый лагерь держал, неужели с пионерским не справишься? Только, мужики, — без проколов. Все натурально и по уму. Вы профессиональные воспитатели, в лагерях уже были, с детишками работали. Теть Зина педагог со стажем, расколет в момент. К тому ж она коммунистка по жизни… Ну что, согласны? Если да, я завожу машину — и рвем. На выезде из города не шмонают. Проскочим.

— Тебе бы рамсопутом быть, — усмехнулся Сумрак. — Пионеры, говоришь? Ладно, заводи…

— Сначала побрейтесь… И помойтесь. А то действительно — попахивает.

## Часть вторая. Каникулы

— Здравствуйте, товарищи… Проходите.

(Твои товарищи в овраге лошадь доедают…)

Зинаида Андреевна сняла очки, поднялась из-за стола и, улыбнувшись, протянула руку вошедшим в кабинет коллегам.

— Зинаида Андреевна Образцова, начальник лагеря.

Первым крепость рукопожатия оценил Кольцов. Пять с плюсом. Силе тела наверняка соответствует и сила духа.

— Кольцов… Евгений.

— А по отчеству?

— Дмитриевич.

— Очень приятно, — улыбнулась она и протянула руку Сумарокову.

— Здравствуй, хозяюшка. Витя. Сумрак… Ой, блин… Сумароков. Виктор. — Положенец зажал коленями черный пакет и поздоровался левой рукой, правая по-прежнему висела на перевязи. Придумывать псевдоним он себе не стал. Еще забудешь нечаянно, будут проблемы.

— А по батюшке?

Сумрак не сразу сообразил, что от него хотят. Он Витя Сумрак… А отчество? Оно ему на фиг не надо. Нет у него никакого отчества.

— Это, блин… Как его — Сергеевич, — через секунд пять вспомнил он.

— У Виктора Сергеевича еще контузия не прошла, — быстро пояснил коллега, — немножко притормаживает. Но через неделю оклемается.

Образцова с опаской посмотрела на Сумарокова. Да, вид у него далеко не педагогический. Какой-то сугубо пиратский. Повязка на глазу, рука на перевязи… Да еще контуженый. Страшно детей доверять. Да и второй воспитатель не лучше. Футболка эл-дэ-пэ-эровская, шрам на щеке…

— Оклемаюсь, хозяюшка, без базара… Чтоб меня кобыла лягнула. — Сумрак провел ногтем большого пальца по горлу.

Из фени слов не выкинешь. Хорошо хоть, не «век воли не видать»…

Кольцов незаметно двинул локтем коллегу. Договаривались же, чтобы тот хайло не раскрывал. Он ведь нормальный язык за двадцать лет забыл, брякнет что-нибудь на своей «блатной музыке», и все — здравствуй, грусть.

— Не поняла, какая еще кобыла? — осторожно переспросила Зинаида Андреевна, не став уточнять насчет жеста.

Положенец вновь притормозил, пытаясь понять, что от него хотят. Наконец понял.

— Ах, кобыла?.. Извиняйте, хозяюшка… Это эти, как их… Слова-педерасты…

Виктор Сергеевич, разумеется, имел в виду слова-паразиты, но в такой ответственный момент выдал более привычную формулировку. Хорошо, что Кольцов, предчувствуя неладное, громко кашлянул, и начальница не расслышала последнего оборота.

— Бывает, — натянуто улыбнулась она, — но с этим надо бороться. Мы же с детьми работаем, пример подаем.

— Конечно, конечно, — бойко согласился Евгений Дмитриевич, — вы не волнуйтесь, Зинаида Андреевна, это все ранение. В десяти метрах мина рванула, сами понимаете. Тут не только память отшибет…

— А работать-то Виктор Сергеевич сможет?

— Без проблем. У него ж опыт… Через неделю будет как огурчик. Маринованный. Вспомнит все.

Сумрак молча утвердительно кивнул, решив больше не раскрывать рта. Пускай сами калякают. Вообще его с самого начала не особо вдохновляла эта затея с лагерем. Чтобы он, авторитетный бродяга, положенец, перед которым дрожали тысячи засиженных уголовников и зоновская администрация, кривлялся перед какой-то красноперой теткой, изображая контуженого! И воспитывал всяких шкетов. Да еще в компании с бывшим ментом. Полный косяк. Хорошо, братва не видит. Иначе бы в чушки разжаловала на месте, без суда и следствия.

Кольцов не испытывал подобных комплексов. Наоборот, пока все шло по плану.

По пути в лагерь они заскочили в галантерейку. Сергей купил беженцам товары первой необходимости — зубные щетки, пасту, бритвы с пенкой, по две пары дешевых носок. Еще одни кеды — в берцах не очень удобно воспитывать детишек, да и вообще — жарковато. Галифе с лампасами тоже оставили дома. Сергей отыскал на антресолях старенькие застиранные джинсы и вручил их положенцу.

Сумрак, при желании, мог скупить весь галантерейный магазин, но посчитал неправильным пользоваться общими финансами в личных целях. Да и светить деньгами ни к чему. Позариться могут. Пообещал вернуть долг Сергею с первой же лагерной получки. Пакет с сокровищем он не выпускал из рук ни на секунду.

Оставив беженцев в машине перед решетчатыми воротами, увенчанными фанерной чайкой и такими же фанерными буквами «ЮНГА», Сергей отправился на разведку. Нашел мать, объяснил трагичность положения. Надежда Михайловна сначала испуганно замахала руками — как можно, сынок, зэков к детям? А вдруг у них туберкулез? Да и вообще это чересчур! Чему они их научат? Магазины грабить и людей убивать?.. Тогда спецназовец привел самый убедительный аргумент: «Мама, если их поймают, я сяду тоже. Лет на пять. Как пособник. Обратной дороги нет». После этого Надежда Михайловна смирилась с неизбежностью и пообещала озвучить легенду Зинаиде Андреевне. Вакансий было как раз две. В шестом отряде ни вожатого, ни воспитателя. Только какая-то полоумная Леночка Бичкина.

Пока мать Сергея радовала подругу счастливой новостью о том, что в лагерь прибыли два высокопрофессиональных педагога из Санкт-Петербурга, последние сидели в машине и заучивали легенду. Сообразив, что у Сумрака серьезные проблемы со словарным запасом, Кольцов велел ему помалкивать в тряпочку и только улыбаться.

Надежда Михайловна сопровождать «педагогов» к директору наотрез отказалась, едва увидев их мрачные физиономии. И заявила сыну, что сегодня же вернется в Тихомирск, подальше от таких «воспитателей». То, что Кольцов бывший сотрудник милиции, ее не успокоило. Сотрудник не сотрудник, а человека убил. А второму вообще в медвежьей берлоге место.

Сергей тоже не хотел светиться с беженцами. Тихомирск хоть и далеко, но слухи и отсюда долетят. «Педагогам» пришлось идти знакомиться самим, без посредников.

— Ну ладно, присаживайтесь. — Зинаида Андреевна указала на стулья. Сама вернулась за стол, заваленный папками и бумагами. На ней был темно-коричневый сарафан с рюшечками. Шею вместо бус украшал алый пионерский галстук, который очень гармонично смотрелся с висящим на стене портретом Владимира Ильича Ленина. Беженцы присели и приготовились к допросу.

— Наденька сказала, что вы уже работали с детьми…

— Верно, — располагающе улыбнулся Кольцов, — это что-то вроде хобби, хотя у нас педагогическое образование. У меня институт Герцена за плечами. В Питере такой, может, слышали?

Как коренной петербуржец Кольцов знал названия большинства вузов.

— Слышала. Хороший институт. Из моей школы две девочки его закончили. А факультет какой?

Какие факультеты имеются в упомянутом учебном заведении, Кольцов и близко не представлял, но зато знал золотое правило ментов и подозреваемых — врать надо быстро, уверенно и чистосердечно.

— Юридический.

— Там теперь и такой есть?!

— Открыли. На коммерческой основе. Готовит преподавателей основ государства и права. Я как раз с первого выпуска. Год проработал в школе, а потом в милицию перешел. В инспекцию по делам несовершеннолетних.

— Почему, если не секрет?

— Да какой уж там секрет… Сами знаете, сколько нам, учителям, платят. А в милиции хоть не намного, но побольше. Плюс жилье обещали. Льготы всякие… У нас лагерь под Питером есть, в Зеленогорске, для детей сотрудников. Два года там вожатым отработал. Потом в Чечню поехал лагеря обустраивать. Да не судьба… На засаду нарвались.

— Довели страну!.. — раздраженно бросила Зинаида Андреевна непонятно к чему. — А Виктор Сергеевич что заканчивал?

— Он тоже педагог, — ответил за положенца Кольцов, пока тот не брякнул очередную феню, — педучилище закончил. Учитель начальных классов. А сейчас в уголовном розыске служит, спец по малолетним преступникам. Мы в Чечне с ним познакомились.

Сумрак посмотрел на Кольцова как коммунист на олигарха. С неподдельной любовью. Но легенду все же подтвердил. Хотя и не очень жизнерадостно. (С детства детей и легавых ненавижу!)

— Да… Люблю малолеток.

— Приехали сюда подлечиться, на базу отдыха МВД, — продолжал загрузку Евгений Дмитриевич, не позволяя Зинаиде Андреевне задавать уточняющие вопросы, — а Сергей Сергеевич говорит, у вас вакансии есть. Вот и решили помочь. Скучно три месяца без дела сидеть.

— Да уж, помощь нам не помешает. В шестом отряде ни воспитателя, ни вожатого.

— В каком-каком? — уточнил Сумрак.

— В шестом. Самый проблемный возраст. Одиннадцать, двенадцать лет детям. И не маленькие, но еще и не взрослые. Что мы с вами в них сейчас заложим, такими они и вырастут.

«Опять „шестерка“! Что ж за напасть, а?!»

— Дети, к сожалению, из разных социальных групп. Есть и трудные, из неблагополучных семей, где родители пьют, а то и в тюрьме сидели.

— Безобразие, — возмутился Кольцов.

Сумароков странно кашлянул.

— Некоторых вообще никогда не воспитывали, — продолжила Зинаида Андреевна. — Поколение реформ, будь они неладны! Родителям не до того, одна забота — на пропитание заработать. А воспитывают телевизор да двор. Школа нынче тоже уже не та, что раньше, сами, наверное, знаете. Но нам с вами за них отвечать! Какими бы они ни были и что бы ни случилось.

— Ответим.

Зинаида Андреевна немного успокоилась. Несмотря на внешность, люди вроде бы серьезные. А что внешность? С лица воды не пить! Все-таки на войне побывали, ранения имеют. К тому же милиционеры, с преступниками работали, а уж с обычными детьми справятся без проблем. Надюша абы кого не посоветовала бы. Где в Тихомирске база отдыха МВД, начальница не спрашивала. Наверное, засекречена.

Она принялась вдохновенно рассказывать про лагерь, с каким трудом пробивала в администрации средства, как сколачивала коллектив, как прошел первый заезд. И прочую малоинтересную для двух авторитетных педагогов ерунду. Их больше интересовало, где столовая и койки.

— Да вам памятник надо ставить, Зинаида Андреевна! — тонко польстил Кольцов. — Сейчас о детях вообще никто не думает. У нас в Питере без денег никто и пальцем не пошевелит.

— Да, время тяжелое, — согласилась начальница и еще раз повторила: — Довели страну… Дерьмократы!.. Ну, что ж, раз вы готовы, давайте тогда к делу.

Зинаида Андреевна открыла одну из папок и взяла авторучку.

— Сейчас я запишу ваши данные, потом покажу территорию… Основной коллектив подъедет к первому числу, сейчас в лагере всего несколько человек.

— С удовольствием познакомимся.

— Надежда Михайловна сказала, что у вас нет паспортов.

— Да, к сожалению… Сгорели. Там, в Чечне. Новых пока не выдали. А удостоверения на базе отдыха остались. Их изымают на время пребывания. Таков порядок.

В последнем пункте Кольцов не соврал. Он действительно отдыхал в пансионате МВД лет десять назад, и у него действительно отобрали ксиву, чтобы от скуки не сбежал раньше времени и не испортил пансионату показатели.

— Кстати, Зинаида Андреевна, у нас личная просьба. Вы о нас особо никому не рассказывайте. Сотрудникам милиции, к сожалению, запрещено подрабатывать на стороне. Начальство узнает, будут неприятности. Вплоть до понижения в звании.

«Понизят, ох как понизят…»

— Будут интересоваться коллеги или еще кто, скажите, что педагоги из Питера, приехали в порядке шефской помощи по линии общества защиты детей.

— Хорошо… Тогда придется зарплату проводить как неучтенные расходы.

— Да нам без разницы. Мы вообще ни на какую зарплату не рассчитывали. Но если вдруг заплатите, будем рады.

— Евгений Дмитриевич, я вас вожатым запишу, раз вы уже работали вожатым. А Виктора Сергеевича воспитателем.

— Не возражаем… Записывайте.

В чем разница между вожатым и воспитателем, опытные педагоги не уточняли. Закончив с бумажными формальностями, Зинаида Андреевна раскрыла большой платяной шкаф, стоявший возле двери, достала два пакета и протянула новым работникам.

— Это специальная форма для педагогов. Пока можете ходить в своем, но когда приедут дети, будьте любезны. Таков порядок

Кольцов заглянул в пакет. Рассмотрел тельняшку и морскую «фланку» — синюю куртку с гюйсом[22] за плечами.

— Лагерь называется «Юнга», — пояснила Зинаида Андреевна, — поэтому и форма морская. В «Военторге» выбила несколько комплектов. И вот еще…

Она с трепетом вручила беженцам по пионерскому галстуку. Не от Версаче.

— Пионеров-то уже вроде как и нет… — вспомнил Кольцов.

— Вот и развалили страну! Потому что никакой идеологии не стало. Пускай они лучше пионерами будут, чем наркоманами. Пойдемте, товарищи.


Разумеется, по уровню комфорта и респектабельности детский оздоровительный лагерь «Юнга» заметно уступал турецким и египетским клубным отелям. Да и отечественным черноморским. Но для Тихомирского района выглядел на три-четыре звездочки.

Экскурсию начали от центрального входа, над которым, как уже упоминалось, плыл в небе фанерный кораблик с выгоревшими на солнце буковками «Юнга». Под ним висел транспарант «Добро пожаловать!». От ворот в обе стороны уходил бело-голубой деревянный забор полутораметровой высоты — он опоясывал лагерь по всему периметру. Сквозь свежую краску на заборе проглядывал прошлогодний бесхитростный мат, который свидетельствовал об изъянах в моральном облике отдельных пионеров. Слева была видна пустующая будка сторожа в виде корабельной рубки. Под круглым окошком был прикреплен спасательный круг. В центре круга — несколько засохших хабариков, оставшихся, видимо, после родительского дня.

— Шлюз, — шепнул Сумрак, кивнув на будку.

— Тихо ты…

За рубкой педагоги дружно обратили внимание на огромную бухту с колючей проволокой.

— А это зачем? — поинтересовался опер-вожатый.

— Думаем поверх забора протянуть, — вздохнула Зинаида Андреевна. — Не хотелось бы, конечно, но что делать! В прошлом году дети из старших отрядов бегали в поселок, в магазин.

— За мороженым?

— Если бы!.. За сигаретами. А один раз даже вино принесли.

— Здесь есть поселок?

— Да, Потеряхино-один. В трех километрах. Небольшой, тысячи две там живет. Но самое неприятное, местная молодежь тоже в лагерь шастала. И не самая лучшая молодежь. Хулиганье поганое. А от них чего угодно ожидать можно. Не то что вина, но и наркотиков. Не знаю, как в Питере, а у нас наркотики бич. Это так страшно, товарищи…

— А то! — кивнул Сумрак, в пакете которого притаился героин лет на двадцать строгого режима.

— Проволоку мы, конечно, покрасим… В веселые тона, чтобы детей не смущала.

— И вышки покрасите? — брякнул положенец.

— Какие вышки?

— Ну как… Сторожевые, за зоной наблюдать. Раз колючка есть, значит, и вышки нужны.

— Ой, Виктор Сергеевич, мне не до шуток. Пойдемте дальше.

Центральную аллею лагеря украшали цветочные клумбы и самодельные плакаты наглядной агитации. Нехитрый рисунок и цитата. Прочитав первую, Сумароков вздрогнул и протер здоровый глаз.

«Жизнь без труда — преступление! Только тех, кто любит труд, пионерами зовут!»

Во, блин!.. Никак тут Вышкин побывал?..

Дальнейшее знакомство с пионерским лагерем также наводило на мысли о неких параллелях с другим лагерем, отнюдь не пионерским. Футбольная полянка, плац с трибуной, столовая, территория для труда и творчества (промзона), клуб с ленинской комнатой, спортивный городок, душевые, санчасть… Разноцветные жилые домики (бараки), здание администрации… Стоило ли рвать когти из одного лагеря, чтобы оказаться в другом?.. Только теперь — в качестве вертухаев.

— А ШИЗО где? — снова забылся Сумрак.

— Что-что? — не поняла Зинаида Андреевна.

— Виктор Сергеевич спрашивает, где шезлонги? Ну, там, загорать, книжки читать. — Кольцов нежно посмотрел на напарника, в очередной раз крутанув пальцем у виска.

— Дети загорают и купаются на озере. Это совсем рядом, чуть меньше километра. А читают в библиотеке. К сожалению, книг маловато. Покупать дорого, а бесплатно никто не дает. Вот, спасибо родителям, хоть что-то привозят…

— А санчасть работает?

— Конечно. Маргарита Сергеевна уже здесь. Очень хороший педиатр. Да и человек замечательный. С медикаментами, правда, беда. Но вроде обещали прислать к заезду… Довели страну…

«У самой-то слова-педе… тьфу ты, паразиты…»

— Здесь прогулочная территория, — указала Зинаида Андреевна на жидкую рощицу за санчастью, — можно собирать грибы-ягоды… Однажды даже зайца видели.

«Локалка…»

— Главное, чтобы дети самостоятельно не уходили из лагеря. Все-таки рядом тайга… Не дай бог, кто-нибудь заблудится. В том году девочка без разрешения пошла за цветами и заблудилась. Нашли только через двое суток. Нам чуть лагерь не закрыли… Поэтому и проволоку натягиваем.

«Запретка…»

Наконец экскурсанты остановились возле длинного деревянного одноэтажного строения, раскрашенного сообразно мореходной тематике. Нижняя часть — темно-коричневая, потом белая ватерлиния, а выше — ярко-синий цвет. На крыше — три трубы и флаг. Под одним из окон нарисован якорь и надпись «Яхта № 6». Иллюминаторы в яхте, правда, не круглые.

— Дело в том, товарищи, — пояснила начальница, — что наш лагерь тематически связан с морем. Поэтому у нас не отряды, как везде, а яхты. Сам лагерь называется «Юнга», а дети и взрослые — «юнгоградцы».

— Очень хорошая идея, — одобрил Кольцов, — оригинальная. Отряды, действительно, как-то заезженно и формально.

«Ты б об этом театралу Вышкину сказал, — подумал Виктор Сергеевич, — трое суток на шезлонге, как минимум, обеспечено».

— Территория пока не прибрана, — продолжала Зинаида Андреевна, — вы, когда обустроитесь, сразу этим займитесь. Метлу и грабли возьмете у завхоза, он уже в лагере. Внутри домика обязательно уберитесь. Мусор можно сжечь за забором, в специальном месте.

По ступенькам они поднялись на длинное крыльцо, огражденное леерами, как на настоящей яхте.

— Вон те две спальни для девочек, те — для мальчиков. По десять коек в каждой. В комнатах унитазов, к сожалению, нет, на ночь мы ставим детям ведро в чемоданной комнате. Выносить придется вам. Туалеты рядышком, за углом. Ночью дети боятся туда ходить. Там же умывальники.

Настроение Сумарокова улучшалось с каждым новым словом начальницы.

«Зашибись! Смотрящий за строгой зоной должен выносить парашу! Что я, чушок или петух? Хер вам в два локтя! Мент меня в это втравил, пусть сам и выносит!»

— Здесь чемоданная комната… А это ваша, — Зинаида Андреевна отперла белую дверцу. — Прошу!

По размерам комната больше напоминала кладовку, но после зоновских бараков показалась шикарными апартаментами. Полуметровое окошко, две раскладушки с постельным бельем, тумбочка. Даже зеркальце на стене («мартышка»). Все включено. Правда, на двери не имелось замка или даже защелки.

— К сожалению, отдельных комнат для персонала нет, но я думаю, вы прекрасно устроитесь. Вещи можете хранить в кладовой, она запирается на замок. Кстати, а где ваши вещи?

— Их подвезут позже, — пояснил Кольцов, — из Тихомирска.

— Заезд в лагерь послезавтра. К этому времени надо заправить все кровати. Белье возьмете у завхоза. Тридцать два комплекта — по числу детей на вашей яхте. Работы, товарищи, предстоит много, но вы педагоги опытные — справитесь. А завтра вечером распределим общественные нагрузки.

— Будет еще и нагрузка? — уточнил опер.

— Конечно… А в ваших лагерях разве не было?

— Ну, в общем, само собой. Самодеятельность там, рисование… Хор.

— Также завтра я ознакомлю вас с распорядком дня и планом мероприятий на первую смену.

— Спасибо, Зинаида Андреевна. Ознакомимся с радостью.

— Располагайтесь. — Начальница протянула Кольцову ключи от кладовки для чемоданов. — Я живу в домике администрации, если какие-то проблемы, пожалуйста, обращайтесь. В любое время суток.

— А столовка-то бычит? — опять рубанул Сумрак.

— Не поняла… Что-что?

— Ну, это… работает?

— Да, конечно. Ужин для персонала в семь тридцать вечера.

Поболтав еще немного о проблемах педагогики и организации детского досуга, Зинаида Андреевна наконец покинула яхту. Сумрак тут же рухнул на раскладушку.

— Приплыли, бля… Яхта номер шесть.

— Тебя точно кобыла в башку лягнула! — набросился вожатый на воспитателя. — Сказал же, помалкивай в тряпочку! Хозяюшка, ШИЗО, педерасты, бычит… Ты б еще спросил, красный лагерь или черный. Обратно на нары захотел?

— Да мы и так на нарах. Даже колючка есть. Кончай гоношиться, а? Давай поспим лучше.

— Ночью поспим… Слышал, что хозяйка велела?

— Ну и х… х-хорошо! Пусть сама метлой машет. Я ей не черт и не петух позорный!

— При чем здесь черти и петухи! Еще раз повторяю: мы не в зоне! Метлой махать не западло! Короче, я тебе как педагог педагогу конкретно говорю — кончай быковать и феней крыть. Мы теперь интеллигентные люди, едрит твою мать!

— Да пошел ты… Как умею, так и базарю.

— Тогда лучше вообще засохни!

— Сам варежку зашей.

— Стоп… Что такое варежка?

— Ну, как… Хайло. Рот.

— Хрен вам, товарищ воспитатель. Варежка — это предмет гардероба! Чтоб руки в морозы не мерзли! А петух кто такой?

— Петух? — растерялся Виктор Сергеевич. — Пидорок опущенный, кто ж еще?

— Петух — это домашняя птица. Мужского пола. С гребешком. Кукарекает по утрам.

— Ты только барана из меня не делай, ладно? Гребешок…

— Баран — это парнокопытное животное! Черт — отрицательный сказочный персонаж с рогами. Мочить — обливать водой, гасить — заливать огонь, а пришить — соединить куски материи ниткой! Редиска — овощ! Сука — самка собаки! Блин — это блин… Понял?!

— Обалденно интересно! Не знал…

(К сожалению, слово «обалденно» также приводится в смягченном варианте, да и весь диалог основательно подрезан. Цензура позорная, мать ее ети!)

— Я тебе вечером словарик составлю! — не успокаивался Кольцов. — Чтоб адаптировался! И книжку из библиотеки принесу, чтоб родную речь вспомнил!

— Это еще посмотреть надо, кто из нас больше книжек прочитал.

— Все, кончай бакланить. Пошли в санчасть.

— Зачем? На актировку?

— На перевязку! У меня бинты уже плесенью покрылись. Потом уборкой займемся.

Сумрак присел на раскладушку.

— Слушай, — он немного смягчил тон, — ты сходи к лепиле один, а мне бинтов принеси, мазей, если есть. Я сам перебинтуюсь.

— Чего, баб стесняешься?

— Ну, в общем… Какая разница… Соври что-нибудь.

— Глаз тоже сам перевяжешь?

Виктор Сергеевич взглянул в зеркало, потом осторожно смотал мокрый вонючий бинт, закрывавший подбитое око.

— Да, хорошая была граната… — Кольцов оценил почерневший гноящийся фингал. — Противотанковая, не меньше. Пионеры будут в восторге. На обложку бы журнала тебя. «Боксерская жизнь». А лучше — смерть.

— Бодяги у лепилы возьми… Или капель каких.

— Не лепила, а врач! Отвыкай!

Опер махнул рукой, не став дальше выяснять причины такого недоверия к докторам со стороны подельника. Пошел он со своими косяками блатными… Где-то Евгений Дмитриевич слышал, что авторитетным ворам, например, западло обращаться к врачам-проктологам. Дескать, это пассивная форма… Но потом воровская сходка постановила, что все-таки можно. Впрочем, самые ортодоксальные авторитеты попросили занести в протокол заседания особое мнение — врача после процедур надо бы пописать бритвой, как носителя порочащих сведений… Задница, одним словом.

Лагерный врач, она же лепила Маргарита Сергеевна, оказалась довольно приятной женщиной пенсионного возраста. Раньше она трудилась в детской больнице Тихомирска, но сейчас перешла в поликлинику. На лето же выбиралась в лагерь. Кольцов представился, повторил легенду о боевом ранении и желании посвятить собственный отпуск благородному делу — воспитанию детей. Попросил перевязать раны.

Поверила ли Маргарита Сергеевна в чудесную сказку, неизвестно, но грудь и руку перебинтовала, сказав, что через неделю повязки можно снимать. Бинты для напарника-воспитателя вожатый просто-напросто свистнул, дабы не городить огород с легендой. Глазных капель попросил якобы для себя. Мол, зенки слезятся на солнце. Маргарита Сергеевна попросила следить за гигиеной. Не только собственной, но и детской. Эпидемии прячутся под любым кустом! Велела конфисковать у детишек все продукты, припрятанные в чемоданах сердобольными родителями. От этих «доппайков» все беды — и диарея, и желтуха, и отравления.

На обратном пути Кольцов заглянул на камбуз, то есть в столовую, где познакомился с шеф-поваром Мальвиной Ивановной. Завстоловой ему сразу понравилась. Килограммов сто двадцать живого веса (100–100–100), перманентная щербатая улыбка, веселый грим, веснушки. Белый колпак. Хоть сейчас к Рубенсу в натурщицы! А чего не улыбаться, когда сидишь на дармовых харчах? Эдак любой раздобреет…

Мальвина Ивановна тут же угостила нового вожатого бутербродом с докторской колбасой и киселем, а узнав, что тот приехал не один, отломила кусок вареной курицы и просила передать напарнику с наилучшими пожеланиями. «И не надо ждать семи тридцати! Буду счастлива видеть в любое время! Только заходите!» Из последней фразы напрашивался вывод, что завстоловой испытывает дефицит мужской ласки.

Воспитатель по кличке Сумрак храпел на раскладушке. Кольцов разбудил его, положил на тумбочку глазные капли, бинты и курицу.

— Благодарю, Евгений… как там тебя?..

— Дмитриевич.

— Да…

Проглотив курицу, он принялся за перевязку. Снять старую повязку удалось без проблем, но наложить свежую оказалось не так-то просто. Пришлось просить помощи.

— Говорил же, сходи к врачихе… Нормальная тетка. — Кольцов нехотя принялся распечатывать бинт. Но через секунду он понял, почему воспитатель предпочел проводить процедуры самостоятельно. Когда тот освободился от бинтов и повернулся лицом к напарнику, последний ахнул от восторга. Грудь авторитета украшало шикарное жизнерадостное тату в виде цитаты какого-то зоновского классика: «НАСТУПИ МЕНТУ НА ГОРЛО, ЗАДАВИ КОЗЛА НОГОЙ!» Под цитатой был наколот зажатый в руке окровавленный ножик. Работа неизвестного художника конца ХХ века. Кожа, игла, жженая резина, разведенная мочой.

— Ну, блин, ва-а-а-ще…

— Да это, так… По малолетке. — Виктор Сергеевич смущенно почесал грудь. — По глупости, короче…

— Сам придумал? Набить бы тебе рожу за такие перлы.

— Рискни здоровьем! — На всякий случай педагог сжал свободный кулак.

— Убогих не бью.

— Еще поглядим, кто из нас убогий…

До выяснения отношений, впрочем, дело не дошло. Хотя и с трудом, но победил разум. Идейные противники решили отложить спарринг до более подходящих времен. Евгений Дмитриевич, бубня обидные непристойности, все-таки помог Виктору Сергеевичу наложить новую повязку на тело и глаз. Потом оба приступили к смене дресскода.

Менять можно было только на лежащую в пакетах морскую форму. Она оказалась максимально большого размера — видимо, в военторге начальнице сбагрили неликвидный товар. Но это было еще полбеды. Зинаида Андреевна подрезала брюки, легким движением руки превратив их в элегантные шорты. На шортах не оказалось ширинки, лишь пуговицы на бедрах.[23]На головы полагались черные пилотки с кокардами.

Когда Сумрак облачился в тельняшку, фланку с гюйсом, пилотку и шорты, он смотрелся так же нелепо, как бейсбольная бита, украшенная разноцветными сердечками или цветочками. Особенно впечатляли волосатые ножки в спортивных тапочках.

— «Имидж — ничто, авторитет — всё…» Моряк — с печки бряк, — похлопал в ладоши Кольцов. — Галстук не забудь повязать, юнга Северного флота.

— На себя посмотри, баклан! Чайки в уши насрали…

Старую одежду засунули под раскладушки, чтобы впоследствии вернуть хозяину. Пакет с общаком Сумрак спрятал под матрас. Не самое надежное место, но это временно, потом приглядит тайник. Повязали пионерские галстуки. Морским узлом. Вязать пионерским не умели. Сходили за метлами (по-флотски — голяками) и граблями. Виктору Сергеевичу как временно однорукому пришлось взять веник. Работа предстояла серьезная. Территория вокруг яхты № 6 утопала в прошлогодней листве, высохших ветках и бумажном мусоре. Но, пару раз взмахнув подметающим инструментом, воспитатель со злостью швырнул его в кусты.

— Не могу я!

— Что, и вторая грабля сломана?

— При чем здесь грабля?! Я же не черт, чтоб мусор мести!

— Я, между прочим, тоже.

— Тебе не впадлу! Ты мент.

— Нормальное дело! Как дерьмо убирать, так у нас понятия, а как курицу хавать хозяйскую — так никаких проблем! Кончай шланговать, товарищ матрос. Жизнь без труда — преступление. Не бойся, твоего позора Паша Клык не увидит. А я не расскажу. Лучше здесь говно убирать, чем в красивом гробу бездельничать.

Воспитатель, брезгливо морщась, поднял веник и продолжил общественно полезный труд. Чувствовалось, что, говоря про чертей, он не лукавил. После каждого взмаха Виктор Сергеевич боязливо оглядывался, не заметит ли его кто-нибудь. Но после десятого раза немного успокоился и даже совершил маленький подвиг — собственноручно поднял пластиковую бутылку из-под лимонада и швырнул ее в кучу мусора. Чуть не плача, подмел пол в деревянной беседке. Потом уселся в ней и попросил у коллеги закурить.

— Ты ж положительный герой, пример для подражания… Не куришь, не пьешь…

— Закуришь тут…

Еще труднее пришлось с постельным бельем. По неписаным законам зоны чужие кровати заправляют шныри, настоящий «джентльмен» не имеет права замарать свои руки подобной работой. А тут сразу шестнадцать коек! Да притом одной рукой! (Еще шестнадцать заправлял Кольцов.)

Но пришлось переламываться. Аж до ужина. В девятнадцать тридцать навестили Мальвину Ивановну. Увидев руку воспитателя на перевязи и повязку на глазу, она чуть не расплакалась и положила в тарелку положенца двойную порцию макарон.

— Ничего поварешка, — шепнул тот напарнику, указав на объемистый поварихин зад.

— Смотри, не влюбись!

Спать легли, едва стемнело. Сумрак, окосевший от сплошных косяков, вырубился сразу. Кольцов ворочался до полуночи, терзаемый тяжкими думами о своей дальнейшей участи. Сдаваться в сентябре теперь уже нельзя. И вообще никогда нельзя. Сразу просчитают и Сергея, и его матушку. А подставлять людей, которые тебя спасли, было бы совсем по-свински. Так что же, прятаться до гробовой доски? Тоже еще та перспективка.

Интересно, матери уже сообщили о побеге? Скорей всего. Участкового отправили квартиру проверить. Мать жила в центре Питера, на Маяковского, в двушке. Кольцов велел сдать вторую комнату, если его посадят. На одну пенсию не протянуть, а тут двести реальных условных единиц.

К бывшей жене, наверное, тоже придут, хотя у нее новый муж. Полагается отработать все связи. Аленке расскажут про плохого папку.

Дочке в августе десять лет. Совсем уже большая. Хорошая девчонка… Как тут уснешь?

Но в конце концов уснул. Все будет хорошо. Или не будет…

Первым проснулся Сумрак и разбудил вожатого:

— А я думал, ты того… Умер.

— Почему? Так тихо дышал?

— Нет. Так сильно вонял.

Позавтракав тремя порциями жидкой овсянки и бутербродами с сыром, они продолжили уборку территории. Надо было завоевывать доверие и расположение Зинаиды Андреевны любой ценой. Товарищ капитан-директор в разгар приборки навестила новый экипаж и с удовлетворением заметила, что мужчины не лежат на раскладушках, попивая кисель, а, невзирая на тяжелые ранения, добросовестно трудятся. Причем облачившись в морскую форму. Молодцы! Женщин, например, ну никак не заставишь тельняшку и гюйс надеть — сплошные капризы. А эти — пожалуйста. Пожав им руки, она еще раз про себя поблагодарила Надежду Михайловну и Сергея.

Последний беженцев сегодня не навещал. Как и условились. Чем меньше дружеских встреч на воле, тем лучше.

Положенец, улучив момент, когда подельник отправился сжигать мусор, быстро сковырнул половую доску беседки. Ложкой, прихваченной из столовой, выкопал ямку и сунул в нее пакет с общаком. Авось за два месяца не сгниет — грунт хороший, сплошной песок. Вернул доску на место, камнем забил гвоздь. Лучше, чем в банковской ячейке. А если нарисовать на полу череп с костями, то вообще могила…

В лагерь тем временем прибывали остальные вожатые и воспитатели. Все женского пола. Кроме физрука. Как оказалось, в дружном педагогическом коллективе «Юнгограда» было всего пять мужчин. Сторож, завхоз, двое орлов из шестой яхты и шестидесятилетний физкультурник (он же плаврук). То есть раздолье для всяческих лав-стори…

Кольцов намекнул воспитателю, чтобы тот в контакт с новыми коллегами особо не вступал. Ни в тот, ни в другой. Неизвестно, что у коллег на уме и кто у них родственники. Поведал пару ментовских историй, как серьезных людей подводила излишняя откровенность со своими пассиями. После разрыва отношений и прекращения финансирования девочки с наслаждением раскрывали интимные тайны бывших ухажеров. И про убийства заказные операм докладывали, и про схемы ухода от налогов, и про половую несостоятельность.

— Будут клеиться, посылай к черту. Только вежливо… А лучше молчи. Немой ты! Злые чечены язык отрезали!

Клеиться стали сразу. «А не поможете ли шкафчик подвинуть? А не повесите ли занавесочку? А не посидеть ли вечером у костра?..»

Нет уж! Насиделись!..

«А это правда, что вы прямо из Чечни?»

Ой, спасибо, Зинаида Андреевна. Все растрепала! Даже вечером идти на инструктаж к начальнице они решили попозже, когда разойдется женский контингент. Кольцов вновь предупредил подельника, чтобы тот не распускал язык.

Зинаида Андреевна встретила мужчин по-деловому:

— Проходите, товарищи… Жаль, что вы опоздали, я хотела представить вас коллективу.

(«Коллектив у нас прекрасный, правда, люди — дерьмо».)

— Извините, Зинаида Андреевна, мусор жгли.

— Конечно, конечно…

Зинаида Андреевна вручила педагогам по авторучке и чистенькому блокноту.

— Вы должны записывать сюда планы, отчеты, а также информацию о детях.

— Зачем?

— Тетради останутся в лагере. Многие дети на следующий год снова приедут, и новые педагоги могут ориентироваться, кто есть кто.

«Дела оперативного учета, — смекнул Кольцов. — Хорошо, хоть дактилоскопировать пионеров не надо… А может, надо?»

— Перепишите себе распорядок дня. Распорядок дня — это закон. Нарушать его можно только в экстренных случаях.

Распорядок висел на стене под портретом Ленина в красной рамке. Белый ватман, гуашь.

> 8-00. ПОДЪЕМ

> 8-15. ЗАРЯДКА

> 9-15. ЗАВТРАК

> 12-00. ПОЛДНИК

> 14-00. ОБЕД

> 14-30–15–30. ТИХИЙ ЧАС

> 18-00. УЖИН

> 20-00. ВТОРОЙ УЖИН (Фрукты или сок)

> 21-00. ОТБОЙ ДЛЯ МЛАДШИХ ЯХТ

> 22-00. ОТБОЙ ДЛЯ СТАРШИХ ЯХТ

— Здесь не указана уборка территории. Это само собой разумеющееся. Каждое утро дети должны убирать территорию возле домиков… Все остальное — мероприятия и свободное время, — добавила Зинаида Андреевна, когда товарищи переписали распорядок в блокноты.

— А вечерние поверки? — вновь забывшись, по инерции ляпнул воспитатель.

— В каком смысле?

— Ну, это… Все ли на месте? В нашем лагере всегда проводились… Построим детей на плацу перед сном и перекличку проводим. Удобно. Если кто сбежал, сразу видно.

— Идея, в принципе, неплохая, — задумалась Зинаида Андреевна. — Если бы в том году проверяли, сразу бы заметили, что девочки нет. Той, что в тайгу ушла. Ну, я вам рассказывала. А так подружки целый день скрывали… Да, очень здравая мысль. Спасибо, Виктор Сергеевич! Обязательно внесем в распорядок.

Сумрак приосанился и с гордостью взглянул на начальницу. «Ну так… Херни не посоветуем. Педагоги со стажем, ёпть…»

Начальница нацепила очки, бочком вылезла из-за стола и фломастером подписала после второго ужина:

> «20–45. ВЕЧЕРНЯЯ ПОВЕРКА».

— А еще у нас секция дисциплины и порядка была! — добавил положенец. — Самых послушных детей туда забивали… то есть — заносили. В пример остальным ставили.

— Тоже правильная идея. Хороших, активных детей надо обязательно поощрять и ставить в пример… Теперь главное, — Зинаида Андреевна вернулась на капитанский мостик, — завтра в час приедут дети. Вы должны встретить их у автобуса и перенести чемоданы в кладовую. Самим детям запрещено переносить тяжести. Тележек у нас нет, придется поработать. Потом всех построите и отведете на яхту. Пускай выбирают места. В два снова построите — и в столовую. Все передвижения по лагерю только строем! Это дисциплинирует.

«Ну точно, зона!» — хором подумали педагоги.

— В семь вечера все собираемся в клубе. Я представлю детям педагогический состав. Вас в том числе… На вашей яхте отбой в девять. Все без исключения должны быть в кроватях. Как правило, в первый день дети не хотят ложиться спать вовремя, но вы должны их убедить.

«Убедим, базара нет…»

— Вам будет помогать младший воспитатель. Леночка Бичкина. Очень хорошая девочка, работает второй год. Она приедет завтра с детьми.

— А где она спать будет? У нас в хате, тьфу ты, в кубрике только две раскладушки.

— Леночка поселится в каюте девочек, за ширмой… У каждой яхты есть свое название, девиз, речевка и гимн. Все это надо придумать и разучить на следующий день. Можно и не придумывать, а взять что-нибудь готовое. Вы наверняка знаете много речевок, раз работали в лагерях. Но желательно придумать оригинальное. В конце недели мы проведем конкурс на лучший гимн.

— Придумаем, какие проблемы! — заверил Кольцов.

— Прекрасно. В каждом отряде нужно выбрать капитана яхты, физрука для проведения зарядки и старших кают… Вот план мероприятий на первую смену, — Зинаида Андреевна протянула Кольцову отпечатанный на машинке лист, — оставьте у себя. По итогам каждого мероприятия лагерный комитет выставляет баллы. Яхта, набравшая наибольшее количество баллов, признается флагманской, и в конце смены ей вручается переходящий вымпел.

«…И условно-досрочное освобождение».

— Теперь об общественной нагрузке. В лагере работают несколько кружков. Театральный, рисования, макраме, пения и прочие. Но кружководов, к сожалению, мы найти не смогли. Поэтому кружки ведут вожатые и воспитатели.

— Ну, надо так надо. Поведем.

— Почти все кружки мы уже распределили. Остались два. «Умелые руки» и ЮДМ. Выбирайте.

— Ну, мне, наверное, «Умелые руки», — быстро выбрал Кольцов, — я лобзиком владею.

— Хорошо. Тогда Виктору Сергеевичу — ЮДМ. Согласны?

— Да без базара, ой, виноват… Конечно.

Начальница записала в бортовой журнал фамилии кружководов.

— Кружки находятся в зоне труда и отдыха. Там есть кое-какой реквизит и инвентарь. Мало, конечно, но что делать…

— Ничего, справимся.

— Что ж, тогда с Богом. Все остальное в рабочем порядке. Желаю удачи, товарищи. Семь футов под килем!

Зинаида Андреевна вылезла из-за стола и пожала руки коллегам:

— Поздравляю с началом смены. Надеюсь, мы справимся.

— А то… Не привыкать.

На улице воспитатель уточнил у вожатого:

— А что такое ЮДМ? Или как там?..

— Без понятия, — схитрил Кольцов. — Юннаты какие-нибудь. Зайцев кормить, белочек, хомяков. Ну, хочешь, спросим.

По пути на яхту им попался физрук-плаврук Валерий Степанович. Мужчины познакомились.

— Говорят, вы из Чечни вернулись? Как там сейчас?

— Тревожно…

— Я так и думал… В новостях врут все.

— Не без этого. Политика… Скажите, уважаемый, а что такое ЮДМ? Кружок такой?

— А вы разве не знаете? «Юный друг милиции»…

Хорошо, что на лагерь спустились сумерки, и физрук не увидел, что происходило с воспитателем шестой яхты. А происходило с ним страшное: на пальцах появились когти, мускулы налились свинцом, глаза — кровушкой, а из запястий полезла паутина… Превращение человека в человека-мудака.

— Ну, молодые люди, спокойной ночи… Потом еще поболтаем.

Едва физрук скрылся за трибуной, кружковод проявил свою истинную сущность. Для начала он выматерился раз восемь без остановок. В самых педагогических выражениях. От души. Потом, выплеснув всю ярость, принялся торговаться с напарником:

— Слушай, давай махнемся. Это ж даже не косяк, это ж, это ж… — Воспитатель так и не смог подобрать нужное слово к этой чудовищной ситуации. — Юный кореш ментов!.. Утопиться легче!

— То есть хочешь вести «Умелые руки»? А может, макраме?

— Да ничего я не хочу. Но раз уж обещали, надо отвечать за базар… А ты мент — тебе и ментенышей воспитывать.

— А вдруг у тебя тоже получится? Попробуй ради прикола. Покажи пионерам свою наколочку, объясни ее значение, если не поймут. А в «Умелых руках» чему ты их научишь? Замки вскрывать да дверь отжимать?

— Ну чего ты до этой наколки докопался? Сказал же, по малолетке наколол, когда в карцере трое суток без харчей прессовали.

— Так не менты же прессовали. Цирики.

— Все вы одной масти!

— Ах, вот оно как?..

В конце концов Виктор Сергеевич уломал Евгения Дмитриевича сделать ченч. Да тот особо и не сопротивлялся. Действительно, чему пять раз судимый кружковод детей научить может, кроме бескорыстной любви к органам?

В каморке перегорела лампочка.

— Поменять надо, — заметил Сумрак. — Ты в электричестве что-нибудь сечешь?

— Понимаю. Но у меня допуск только к батарейкам. Вообще-то ты у нас умелые руки. Давай, чини. Здесь шнырей нет.

Несчастному авторитету пришлось выкрутить лампочку из кладовой, благо там оказалось две. Перед тем как отойти ко сну, вожатый раскрыл подаренный начальницей блокнот.

— Я вас как поэт поэта хочу спросить: вы речевки знаете?

— А чего это такое?

— Короткие стихи. Под них удобно маршировать.

— Стишата? Ну, знаю… Только голимые.

— Любопытно… Не прочтете ли?

Воспитатель потер раненый глаз и выдал:

Зашибись у нас бригада —
четыре пидора, два гада!

— Прекрасная речевка! Лермонтов отдыхает!.. А нет ли у вас чего-нибудь на детскую тему? Например, со сказочными героями… Может, из раннего.

— Со сказочными? — Положенец оттопырил губу, вороша файлы памяти. — Можно…

Хорошо живет на зоне Винни Пух,
у него большая жопа — он петух…

— Браво! Пре-вос-ходно! — зааплодировал вожатый. — Но как-то слишком метафористично. Не каждый пионер поймет — зона, петух… Еще не почитаете? Про животных, например…

Виктор Сергеевич, как выяснилось, обладал завидной памятью, поэтому тут же воспроизвел вирш про животных:

Серет где попало, оставляя кал,
У него не держит жопа — он шакал…

— Ох, мама… Это кто ж такое сочиняет?..

— Народ.

— Что-то у вашего народа темы однообразные. Все вокруг задницы… Ладно, оставим речевки в покое. Надо еще девиз придумать. Предложения есть?

— Ударим белой горячкой по красному террору! — не задумываясь, выпалил воспитатель.

— Зэ бест! Вы только представьте, как обрадуется уважаемая Зинаида Андреевна, когда на линейке детишки такое прокричат.

— А сам-то что можешь? Хаять все горазды. Ты обещал, ты и придумывай.

Кольцов призадумался, но, кроме заезженного «Мальчик в болоте нашел пулемет — больше в деревне никто не живет!», ничего достойного не вспомнил.

— Вилы… Еще и гимн сочинять.

— Я гляжу, ты тоже на феню перешел… Вилы…

— Это нечаянно. Короче… Утро вечера мудренее. Давай спать. Чего-то я от свободы устаю больше, чем от неволи.

— Я, кстати, тоже.

* * *

Погода в первый день смены выдалась на славу. Чистое, безоблачное небо, двадцать пять градусов тепла по Цельсию, легкий освежающий ветерок. Мрачная тайга вокруг лагеря в одночасье превратилась в сказочную.

Автобусы прибыли в лагерь точно по расписанию — в час дня. На стекле каждого висела табличка с номером отряда. Родители детей не сопровождали — только несколько педагогов, отвечающих за организацию этапа, тьфу ты, заезда.

Виктор Сергеевич Сумароков по случаю праздника решил не пугать прибывшую детвору своими бинтами. По совету своего коллеги, Евгения Дмитриевича Кольцова, он соорудил что-то вроде карнавального костюма «Пират Балтийского моря». Раз уж у лагеря тематика морская… Вместо пилотки нацепил треуголку, свернутую из куска черной бумаги, глаз перевязал черной девчоночьей ленточкой для волос, найденной в каюте под кроватью, а на руку натянул черный носок. Кольцов прикрепил к носку крюк, согнутый из алюминиевой проволоки. Бороды, сабли и говорящего попугая, увы, не нашлось. Только легкая щетина. Для полной идентичности вожатый дружески посоветовал отрубить ногу и поставить деревянный протез, но воспитатель отказался: «Себе руби!»

Автобус с шестым отрядом оказался самым последним в колонне. Пришлось тащиться.

Самые нетерпеливые детишки уже покинули салон и носились вокруг, играя в пятнашки. Упитанный пацан, увлекшись, выскочил из-за автобуса и с разбега въехал стриженой головой в живот товарищу воспитателю, у которого от неожиданности перехватило дыхание. Треуголка слетела на землю.

— Чтоб тебя так кобыла лягнула! — Виктор Сергеевич в последний момент сумел удержаться от непарламентских выражений.

— Ух ты! — Пацан восхищенно вытаращился на Сумарокова. — Пират! Класс!!!

— Я воспитатель по жизни… Здравствуй, мальчик.

— Здрасте… А у вас крюк только из руки растет? Или еще откуда?

— Ах ты, шкет!..

Шкет тут же исчез в автобусе, откуда на траву спрыгнула невысокая девушка лет двадцати с прической «гипережик», в тельняшке и военных брюках (видимо, морских в гардеробе не нашлось). Размахивая папкой, она застрекотала, словно сорока:

— Дети, быстренько выходим из автобуса и строимся парами! Я сказала: выходим из автобуса. Прекратите кидаться яблоками! Арсений, оставь бутылку в покое! Быстренько, быстренько выходим!

Заметив морячков, девушка улыбнулась, видимо, ей уже сообщили, что она попадет в теплую мужскую компанию.

— Ой, здравствуйте! Вы вожатые из Питера? Как здорово, как здорово! А я Лена. Лена Бичкина! Младший воспитатель! Очень приятно!

— Нам тоже, — уныло отозвался Сумрак, отрывая от сломанной руки крюк, — я Витя, он — Женя.

Кольцов приподнял пилотку, словно шляпу, и улыбнулся:

— С прибытием, мадам…

Кричащая и визжащая толпа тем временем вывалилась из автобуса и разлетелась по ближайшим кустам, игнорируя законные требования воспитателя.

— Дети! Немедленно постройтесь! Ну, пожалуйста!.. — Леночка попыталась снова призвать к порядку. Но безуспешно. Видимо, не пользовалась авторитетом у юных пионеров.

Пришлось гоняться за ними по кустам.

— А ну-ка, ша, спиногрызы! — вдруг рявкнул Сумрак, которому надоели это мельтешение и беготня. — Встать в строй! До кого не доходит через голову, постучимся в печень!

Удар ногой по тонкой березе сопровождал сказанное. Деревце переломилось и медленно рухнуло на траву, словно нокаутированный боксер. Детишки тут же замерли, испуганно переглянулись. Дяденька пират, похоже, не шутил.

Через минуту все разбились по парам. Мальчики с мальчиками, девочки с девочками. Пацан, врезавшийся в Виктора Сергеевича, спрятался от строгих пиратских глаз во второй ряд.

Леночка бросила на воспитателя благодарный взгляд, после повернулась к строю.

— Сейчас проведем перекличку, — как-то стеснительно и неуверенно объявила она, поднеся к глазам папку. — Я буду называть фамилию и имя, а вы говорить: «Здесь»… Запомнили, да?.. Алексеев Игорь.

Алексеев Игорь не ответил. Он увлеченно спорил с соседом по поводу качественных характеристик своей плевательной трубки и плевать хотел на какую-то воспиталку.

— Алексеев Игорь. — Взволнованная Леночка обвела глазами строй.

Тишина. Неужели потерялся?!..

На выручку вновь пришел опытный воспитатель Виктор Сергеевич Сумароков. Взяв список у нее из рук, он кровожадно крутанул глазом и жестко скомандовал:

— Слушай сюда! Второй раз повторять не буду, язык не казенный. Я называю фамилию. Подбегаете ко мне, еще раз называете фамилию, имя-отчество, год рождения, статью, начало срока, конец срока…

Кольцов, стоявший сзади, ткнул воспитателя в спину и прошептал:

— Какая статья? Какой срок?.. Ошалел?! Это ж тебе не этап…

Потом громко обратился к строю:

— Виктор Сергеевич имеет в виду смены. Вы должны сказать, на сколько смен приехали.

— Да, — мрачно подтвердил Виктор Сергеевич, — именно это я и хочу сказать. На сколько конкретно смен. Погнали наших городских. Алексеев!

Пацан тут же выскочил из строя, подбежал к воспитателю.

— Алексеев Игорь…

— Ты чего, первоход? Отчество! Сколько смен?

— Васильевич… Две…

— То-то… Боковчук!

Перекличка прошла быстро. Никто из тридцати двух пионеров по дороге, слава Богу, не потерялся. Юношу, врезавшегося в Виктора Сергеевича, звали редким по красоте именем Арсений. Немного подкачала фамилия — Пантелеев. Хулиганская. Как у знаменитого разбойника и душегуба начала XX века. Он приехал на все три смены. Не душегуб, конечно, а пионер.

— Да у тебя педагогический дар, — вновь шепнул Кольцов напарнику, когда тот вернул папку Леночке.

Бичкина скомандовала: «Шагом марш!» — и повела отряд к домику. Оставшимся педагогам предстояла веселая чемоданная эстафета. Договорились, что от автобуса до лагеря чемоданы таскает воспитатель, от ворот до кладовой — вожатый.

— Может, хоть какого шныря найдем? — Виктор Сергеевич пробежал взглядом по остальным отрядам. — Это ж полный беспредел, чемоданы таскать!

— Не найдем. Забудь.

У первого же чемодана оторвалась ручка. Наверное, он был нагружен золотыми слитками. Правда, некоторые оказались, наоборот, совсем легкими, видимо, родители формально отнеслись к сбору своих чад. На каждом чемодане имелась бирка с фамилией владельца. Несколько бирок были причудливо украшены наклейками — сердечки, цветочки…

Работа заняла около часа. Когда последний чемодан занял место в кладовке, Кольцов, тяжело дыша, напомнил:

— Врачиха велела обыскать чемоданы и изъять харчи. Чтоб не стухли.

Однако участвовать в данном мероприятии Виктор Сергеевич категорически отказался:

— Ты меня совсем за черта держишь! Чтобы я по чужим «сидорам» крысил?! Сам шмонай! Ты к таким позорным делам привычный…

Кольцов пожал плечами и принялся спокойно обыскивать чемоданы. Рыться в чужом белье ему и впрямь было не привыкать. Никаких комплексов. К концу обыска в углу образовался целый продуктовый склад — консервы, бутерброды, колбаса в целлофановых пакетах, пирожные и фрукты. И даже знакомая уже лапша «доширак». Правда, попадались и пустые «сидоры» — дети принадлежали к разным социальным слоям. Спиртосодержащих напитков и табачных изделий, тьфу-тьфу, не обнаружилось. Оружие — рогатки и плевательные трубки — не изымались, но их хозяева ставились на учет с занесением в секретный блокнот.

Продукты Кольцов перегрузил в наволочки и перетащил в столовую, где имелся большой холодильник.

Мальчики тем временем воевали за койки, швыряясь подушками, девочки бегали вокруг домика, знакомясь с территорией и друг с другом. В два часа дня детей с большим трудом удалось собрать и повести на обед. Опять пришлось применять жесткие меры. Вплоть до физического воздействия — таскания за шиворот. Арсений, не желавший ходить в строю, очень красноречиво посмотрел на воспитателя.

— Я понял, куда ты меня послал, — сказал Виктор Сергеевич, так и не снявший пиратский костюм. Кольцов же, пытаясь выманить из кустов другого малолетнего шалопая, по привычке пригрозил:

— Не выйдешь — посажу!

Но тут же поправился:

— В смысле, поставлю в угол…

В столовой им повстречалась Зинаида Андреевна. Она не оценила маскарадные способности воспитателя.

— Виктор Сергеевич, ну как можно? Вы, опытный педагог, нарядились в преступника. Если хотите сделать детям приятное, оденьтесь хотя бы в Дядю Степу. Или в Папу Карло… И повяжите галстук.

«А не пошла бы ты… Мама Карло!»

— Хорошо, Зинаида Андреевна, сейчас переоденусь.

Надо заметить, что никого и ничего не боявшийся авторитет Витя Сумрак испытывал перед Образцовой какую-то непонятную робость, словно двоечник перед строгой учительницей. Она будто гипнотизировала его. Естественно, Витя не показывал вида, но в душе жутко комплексовал. Может, оттого, что она была женщиной, а он не привык иметь дело с женщинами. Тем более начальницами.

В столовой уже висел стенд «Секция дисциплины и порядка» с пустыми рамочками. Предложение педагога из Питера не ушло в пустоту.

В первый день детям отменили тихий час, дав вольную. Тем временем взрослый экипаж яхты № 6 собрался на педсовет. В кладовке. Надо было срочно решить с речевкой, гимном и прочей мутью, о которой еще раз напомнила Зинаида Андреевна. Большие надежды возлагались на приехавшую Леночку Бичкину, в прошлом году уже трудившуюся в лагере и имевшую реальный педагогический стаж. Но Леночка заявила, что у нее куча неотложных дел, и посоветовала сходить в библиотеку — взять, например, стихи Агнии Барто на пионерскую тематику. Они вполне подойдут и под речевку, и под девиз. Кинули жребий, кому идти. Выпало пирату, вернее, уже не пирату — после обеда Виктор Сергеевич снял костюмчик, как и велела начальница.

Фамилию детской поэтессы воспитатель не запомнил, Кольцов написал ее на бумажке. Вернулся из библиотеки через полчаса с потертой книжкой в руках. Озадаченный.

— Слышь, вожатый. Что за кент такой — Гарик потный? Хачик, что ли?

— Кто-кто?..

— Гарик какой-то потный… Библиотекарша загрузила — нет ли, говорит, у вас случайно этого Гарика. Пионеры его, типа, любят, а в библиотеке — ни одного. Все поперли…

— А-а-а, Гарик! — догадался более продвинутый вожатый. — Не потный, а Поттер! Есть такой. Волшебник заморский, типа наших гаишников. Палкой махнет, и все на халяву получает.

— Кругом менты… Библиотека у них, кстати, действительно голимая. У нас на зоне и то лучше. Вышкин молоток, постарался.

— Ты что, на зоне в библиотеку ходил?

— Конечно. Мне Паша сразу сказал: хочешь человеком стать, читай книжки.

— И кого вы читали, Виктор Сергеевич?

— Да разное… Перед побегом Сенеку… Ремарка почти всего, Вольтера, Руссо, Моэма… Всех и не упомнишь. Стихи, правда, не люблю. Не мое.

— Ни хера ж себе… А детективы?

— Парочку прочитал. Современных. Про вас, про ментов. Фуфло. Сказки какие-то.

— То есть, выходит, ты не совсем пробитый, как утверждает молва… Что ж тогда без фени обойтись не можешь?

— Книги и жизнь — не одно и то же.

Виктор Сергеевич раскрыл принесенный томик стихов:

— Ну, чё тут выбирать?

— Дай сюда… Сейчас найдем, — Кольцов пробежал глазами оглавление. — «Резиновая Зина», «Мишка косолапый»…

— Какая Зина?

— Резиновая…

— Серьезно? — оторопел воспитатель, плохо знакомый с творчеством великой детской поэтессы. — Надувная, что ли?

— Типа того.

— У нас в пятом отряде такая была, мужику одному с воли родня подогнала. На полгода очередь расписывали. Как настоящая, блин!.. Кто-то даже трипак подхватил.

— Погоди ты со своими мемуарами, Казанова! — Вожатый, похоже, нашел подходящее стихотворение. — Вот про пионеров. Слушай:

Третий класс посеял мак,
Не на клумбе, просто так…
Прибежал третий класс
К Анне Алексеевне.
Все кричат: поздравьте нас,
Мы цветы посеяли…
Сеяли как надо, а не где попало…

Вожатый прервал чтение и уставился на воспитателя. Тот тоже не остался равнодушным к услышанному.

— Что за шняга? Это ж статья голимая! У нас один джус за это чалился. Посеял мак на даче, а ему ласты закрутили… Три года схлопотал. Кончай мне по ушам ездить!

— Да на, сам почитай! — Кольцов вернул книгу коллеге.

Тот перечитал про себя стихотворение, растерянно похлопал здоровым глазом. После перевернул страницу и вслух, но без выражения продекламировал следующий стишок:

И в четвертый класс, и в пятый
Приходил на сбор вожатый.
Он ребятам показал
План на следующий квартал.
— Что ж, — сказал директор школы,—
План толковый и веселый!
В январе костер на льду,
Я же сам туда пойду…

Виктор Сергеевич замолчал, потом еще раз перечитал стих — не померещилось ли?

— Она чего, ширялась? Или траву курила?

— Кто?

— Кто-кто — Агния в пальто! Чего у нее за движуха наркотская? План толковый и веселый, мак… Про герыч,[24]случайно, нет? Или кокс?

— Может, и есть, — неуверенно ответил озадаченный вожатый. От стихов и вправду попахивало психоделией. А ведь в детстве читали — и ничего! Даже нравилось, наизусть учили…

— И они на этом шнурков… то есть детишек воспитывают?.. Да хозяйка нас за такие стишки в карцер запрет! — Сумрак швырнул книгу на раскладушку. — Где эта бритоголовая, как ее… Ленка. Пусть сама сочиняет, раз такое советует!

Но найти Леночку не удалось, она исчезла с борта яхты в неизвестном направлении, оставив вожатого и воспитателя на растерзание детям. А еще предстояло придумать название отряда.

— Может, «Бедой» яхту назовем? — предложил Кольцов.

— Почему «Бедой»?

— Ну, как в мультике одном. По-моему, вполне соответствует.

— Не, фуфлыжно… Лучше «Муркой». Яхта «Мурка».

— Сейчас… «Мурка». Скажи еще «Гоп-стоп».

— Тоже, кстати, ничего.

Мимо, по веранде, с дикими воплями пронесся табун. Детишки играли в робокопов.

— Дикари натуральные, — воспитатель с устатку прилег на раскладушку, — не увернешься — затопчут, аки кони.

— А чего? Хорошее название. Дикари. Все эти «Буревестники», «Романтики», «Алые паруса» — полная шняга, как ты говоришь. А «Дикари» — самое то. И по форме, и по содержанию. И главное, не заезжено. Девиз придумаем, речевку тоже.

— А гимн?

— Будет вам и ксива, будет и свисток… А что это вы, товарищ воспитатель, разлеглись, в натуре? Идите детей воспитывайте, чтобы не выросли такими, как вы. Слыхал, что начальница сказала? У них переходный возраст. Что заложим, то и получим.

— Пускай сами воспитываются. А у меня тихий час.


Тихий час затянулся на три. Кольцов тоже решил отдохнуть, но не в вонючей каморке, а на свежем воздухе. Прилег на травку рядом с домиком, придумывая речевку, и нечаянно выключился. Проснулся он от того, что кто-то нежно тряс его за плечо.

— Евгений Дмитриевич… Евгений Дмитриевич!

Кольцов вздрогнул, открыв глаза. Перед ним на корточках сидела Леночка Бичкина. По угристому лицу гуляла паника. Словно в лагере объявили воздушную тревогу.

— Что случилось?!

— Виктора Сергеевича пришили!

Бывший оперуполномоченный, услышав знакомое слово, мгновенно вскочил на ноги.

— Кто?!! Где?!!

— Не знаю… Там, в вашей комнате!

Не дослушав Леночку, вожатый бросился на борт яхты. Мысли, посетившие его в тот момент, не поддаются логическому анализу. Сплошная овсянка и винегрет. «Кто, зачем? „Глухарь“! Менты приедут, колоть будут! В зону снова отправят. Линять надо — в тайгу, к ежикам…» И в таком же духе. Хорошо, домик был рядом. Иначе случилось бы страшное. Перемкнуло бы, пока добежал.

Леночка ничего не напутала. Виктор Сергеевич действительно оказался пришит. В прямом смысле этого слова. Нитками. Суровыми. Крепко-накрепко. К матрасу. За тельняшку, шорты и даже носки. Лицо педагога снова не поддавалось никакому словесному описанию. Комикс «Человек-мудак—II».

— Ну, шкеты! Пришили, мать-перемать! Я думал, меня паралич скрутил! Чего стоишь?! Помоги…

Самостоятельно выбраться из западни воспитатель был не в состоянии — пришили его грамотно, большими стежками, даже с раскладушки не встать. И нитки порвать невозможно.

Кольцов перевел дух. Потом загоготал. Сам же учил напарника, что такое пришить.

— С прописочкой вас, Виктор Сергеевич! Отлично смотришься… Кто это тебя так?

— Ну не сам же, — положенец попытался вырваться, но безуспешно. — Эти, дикари… Убью чертей!..

Конечно, переживать было из-за чего. Над крайне уважаемым в блатном мире человеком надругались самым страшным и циничным образом. А если б его сейчас увидела братва или тот же Паша Клык? Все, конец карьере… Лучше бы действительно пришили, в смысле — заточку загнали. А теперь на нем позор несмываемый. Слухи по всей стране поползут и Интернету.

Кольцов вытащил из тумбочки бритву и кое-как надрезал нитку, потом оторвал одежду коллеги от матраса руками. Разъяренный воспитатель пулей вскочил с раскладушки, влез в кеды и со словами «Убью, заморыши!» сделал шаг к дверям. Но тут же с диким матом рухнул обратно.

— Что такое?! — испугался Евгений Дмитриевич.

Виктор Сергеевич, морщась от боли и продолжая материться, осторожно стянул кеды.

Ступни напоминали подушечки для иголок. Только вместо иголок их украшали канцелярские кнопки максимально существующего размера. Много кнопок. Как на доске объявлений.

— Остроумно, — подметил вожатый. — Больно, наверное?

— Что ж они творят, падлы? — чуть не плача, положенец принялся вынимать кнопки. — Даже цирики в карцере так не беспредельничали. Садисты натуральные, мать-перемать…

Если бы подобное случилось на зоне, обидчик уже лежал бы с проломленным черепом.

Вернулась Леночка Бичкина. Виктор Сергеевич был вынужден сбавить матерные обороты. Леночка рассказала, что ходила на озеро искупаться, а когда вернулась, застала воспитателя пришитым. Она так растерялась, что побежала искать вожатого, вместо того чтобы самой освободить коллегу из плена.

— Да не переживайте так, Виктор Сергеевич! Они же дети.

Если бы не жест Евгения Дмитриевича (молчать!), Витя сказал бы, что думает об этих детях.

— Это еще ничего, — продолжала утешать Леночка. — Вот в прошлом году одному вожатому в постель подложили живую гадюку. Представляете?! Поймали в бутылку в лесу и подсунули.

— Потому что с детьми надо по-доброму, — заметил вожатый, — а если за шиворот таскать и березы ногами ломать, они не только змею подложат, но и поджечь могут.

— Пошел ты, — прошептал воспитатель, — тоже мне, спец…

Кнопки немного охладили боевой настрой Сумарокова, но оставлять подобные проделки без внимания он не собирался. Дашь слабину, совсем оборзеют. Перед полдником педагоги вновь согнали детишек в строй и учинили дознание. Строгое слово взял опытный в расследованиях вожатый.

— На яхте случилось ЧП… Кто-то пришил Виктора Сергеевича…

И сам чуть не заржал над сказанным. Действительно, звучало презабавно. Отряд дружно засмеялся.

— Не вижу ничего смешного!.. Виктор Сергеевич — заслуженный педагог России, воевал в горячих точках, на чеченских фронтах. Специально приехал сюда, чтобы… — Евгений Дмитриевич запнулся, потому что не был хорошим оратором, — чтобы вы могли спокойно отдыхать. И никому не дано право его… Его обижать.

«На обиженных воду возят».

Обиженный педагог России стоял рядом и хмуро вглядывался в лица подопечных, пытаясь угадать, кто совершил подлую измену. Обратка, то есть месть, будет страшной…

— Мы предлагаем признаться добровольно, прийти с повинной, — продолжил вожатый-дознаватель, — это смягчающее обстоятельство. В противном случае мы проведем расследование и все равно узнаем истину. Но тогда ни о каком снисхождении не может быть и речи… Накажем весь отряд.

— Отвечаем, — мрачно подтвердил воспитатель, опустив слово «за базар».

Отряд затих, но никто не спешил писать явку с повинной.

— Мы работаем в милиции. В уголовном розыске. И если вы думаете, что мы не сможем найти прес… виновного, то напрасно. На одеяле остались отпечатки пальцев. После полдника мы всех дактилоскопируем, а к ужину все выясним. Это не блеф. Я понятно объясняю?

Мальчики и девочки дружно закивали головами, но по-прежнему из строя никто не выходил.

— Наверняка кто-то из вас знает виновного, но боится сказать… Он может сказать потом. Ничего зазорного в этом нет, потому что мы хотим узнать правду. А правда превыше всего. Итак, считаю до трех…

Сосчитал. Пионеры не кололись. Никого не испугало даже страшное и непонятное слово «дактилоскопировать».

— Что ж, — вожатый в сердцах стукнул кулаком о ладонь, — не хотите по-хорошему…

— Ты чего, дуплить их собрался? — шепнул воспитатель. — Да черт с ними… Прибьешь еще, срок намотают…

— На первые две недели отряд остается без купания. А если повторится что-либо подобное, то и на всю смену. Зинаида Андреевна разрешила применять любое наказание.

Гул неодобрения пробежал по строю, но признаться в содеянном никто по-прежнему не спешил.

— В столовую — шагом марш!

По пути на камбуз Виктор Сергеевич одернул Евгения Дмитриевича:

— Ты со своими ментовскими штучками завязывай. Чего ты стукачей из них делаешь?

— Не стукачей, а сознательных граждан. Между прочим, девяносто процентов тяжких преступлений раскрываются с помощью, как вы их называете, стукачей. Ничего более эффективного человечество пока не придумало. И вряд ли придумает.

— Потому что на другое мозгов не хватает… Завязывай, я сказал. Это я тебе как воспитатель советую. Ссученных нам не надо.

— Тогда тебя снова пришьют!

Спустя час после полдника, когда Виктор Сергеевич возвращался из места общественного пользования, называемого в его кругах парашей, к нему подошел аккуратно подстриженный мальчик в красной футболке и таких же красных шортах.

— Виктор Сергеевич, — негромко и быстро прокартавил он, — вас Жуков с Пантелеевым пришили… Я сам видел…

Сумароков несколько секунд смотрел на доносчика, потом спросил:

— Твоя как фамилия?

— Ложкин… Юра.

— Запомни, Юра: будешь стучать — погано кончишь…

— Но вы же сами сказали, кто знает…

— Тебе послышалось.


Вечером, после ужина все яхты-отряды собрались в клубе. Скамеек на всех не хватило, поэтому старшим пионерам пришлось стоять вдоль стен. На сцену вышла Зинаида Андреевна в морской форме, пилотке и красном галстуке. Она поздравила прибывших с началом отдыха, после чего произнесла сорокаминутную речь, ключевыми словами которой были «дисциплина» и «порядок». Не забыла и одноименную секцию. Разъяснила, что можно и что нельзя. Можно только одно — соблюдать распорядок и слушаться воспитателей. Нельзя — все остальное.

Потом начала представлять взрослый коллектив. По имени-отчеству. Именно так должны обращаться дети к старшим. На сцену выходили и становились в строй те, кто взялся этим летом за благородное дело — растить будущее страны. Практически все — в матросской униформе. Первым предстал завхоз — человек, без которого никакое будущее не мыслимо. Ни светлое, ни темное. Его встретили бурными овациями. За ним на сцену поднялась Светлана Михайловна Лисянская — улыбчивая массовица-затейница, от богатства фантазии которой зависел пионерский досуг. Потом с детьми знакомились физрук-плаврук, музрук, врач и медсестра, завстоловой Мальвина Ивановна, при имени которой зал засмеялся, а кто-кто дурашливо пропел: «А где Буратино?» Но Мальвина Ивановна не обижалась. Видимо, привыкла… Кладовщица, сторож, экспедитор и водитель грузовой машины, доставляющей продукты в столовую, не задержались на сцене.

Наконец, дошло дело до основного контингента — воспитателей и вожатых. В лагере было семь отрядов, на каждый полагалось по два человека. Только в шестой добавили Леночку Бичкину — в отряде должен находиться педагог женского пола. Представлять начали с седьмого, младшего. Две студентки Тихомирского педучилища на практике.

— А вот шестому отряду удивительно повезло, — радостно сообщила Зинаида Андреевна, — к ним, специально из Ленинграда, колыбели трех революций, приехали замечательные педагоги и люди. Встречайте — Виктор Сергеевич и Евгений Дмитриевич!

Называть город на Неве Петербургом Образцова не хотела принципиально. Петербург не может быть колыбелью.

Объявленная парочка выползла на сцену. Нельзя сказать, что их встретили бурными аплодисментами. Возможно, детишкам не внушали доверия волосатые ноги, торчащие из шортов. А может, смутил угрюмый вид педагога с перевязанным глазом. Типичный Карабас… Да и вообще, из молодого педагогического коллектива они как-то выпадали.

— Наши гости только что вернулись из Чечни, где помогали чеченским детям восстанавливать лагеря! Получили ранения, но вернулись в строй! А вообще-то они настоящие офицеры милиции! Работают с несовершеннолетними преступниками!

К аплодисментам добавились как восхищенные возгласы, так и недовольный свист и топот. Видимо, отношение к правоохранительном органам в детско-юношеской среде было неоднозначным.

— Так что смотрите, — в шутку погрозила пальцем Зинаида Андреевна, — никаких безобразий… Кстати, Евгений Дмитриевич будет вести кружок «Умелые руки», а Виктор Сергеевич — «ЮДМ», юных помощников милиции. Вы узнаете от них много нового и интересного!..

«Узнаете, узнаете… Наступи менту на горло…»

Кольцов пока не успел попросить Образцову поменять их местами. Поэтому выражением лица Виктор Сергеевич в настоящую секунду напоминал минотавра, увидавшего очередную жертву.

Но, слава Богу, сдержался и не зарычал. Хотя копытом забил. Копыта болели — проклятые кнопки!

За следующие десять минут Зинаида Андреевна представила вожатых и воспитателей оставшихся отрядов. Первый, самый старший, возглавляла некая Татьяна Павловна, на которую оба беженца сразу обратили внимание. И не потому, что, в отличие от всех, она не надела морскую форму, а вышла на сцену в белой блузке и черной юбке. В основной массе воспитатели не достигли двадцатипятилетнего возраста, Татьяне же Павловне было около тридцати трех-четырех. Выглядела она довольно привлекательно. Стройная фигура, короткие светлые волосы, правильные черты лица… Легкий макияж. Тоненький браслетик на запястье, заколка-бабочка…

В силу сказанного на Татьяне Павловне педагоги-мужчины задержали взгляды на несколько больше мгновений, чем того требовал лагерный этикет. Виктор Сергеевич, засмотревшись, даже не хотел уходить со сцены, пока его не одернул коллега:

— Не окосейте, товарищ…

На выходе из клуба Татьяна Павловна неожиданно обратилась к ленинградскому воспитателю, что для последнего было приятным сюрпризом.

— Виктор Сергеевич, можно вас на секундочку?.. У меня к вам личная просьба.

Растерявшийся Сумрак не знал, как реагировать, поэтому, помявшись, выдавил малокультурное: «Ну дык».

— В вашем отряде есть мальчик… Арсений Пантелеев… Это мой сын. Он хороший, только немного беспокойный. Без отца рос, а я не всегда успевала… Я хотела его в свой отряд взять, но ему интересней со сверстниками. Вы с ним не очень строго, хорошо?

Татьяна Павловна улыбнулась так, что у человека и авторитета Виктора Сергеевича подкосились волосатые ноги. А голос?! Какой у нее голос! Киллеру лаять и лаять…

— Без база… В общем, само собой…

— Вообще, здорово, что вы с нами, — продолжала Татьяна Павловна, — спокойнее как-то… Без мужчин неуютно.

— Ну, это… Конечно.

— Просто кругом тайга, а до Потеряхино три километра… Мало ли что случится? У нас в газетах писали, что недавно из колонии два бандита сбежали и где-то в тайге прячутся. Женщину уже одну задушили и ограбили. Ужас. А у нас дети…

— Да… Атас, ой, то есть да — ужас, — Виктор Сергеевич по-прежнему не мог взять себя в руки.

— Если Арсений будет хулиганить, вы мне сразу говорите, не стесняйтесь…

Про то, что сын Татьяны Павловны уже отличился, пришив его к матрасу, воспитатель ябедничать не стал.

— Хорошо, хорошо, заметано…

— Не поняла, что заметано?

— А… В смысле, замазано. Кофточка у вас замазалась. — Виктор Сергеевич осторожно стряхнул несуществующую грязь с плеча Татьяны Павловны.

От прикосновения его дернуло током, но это не было статическим электричеством.

— Ой, спасибо… Наверное, в клубе прислонилась.

Воспитатель первого отряда еще раз сногсшибательно улыбнулась, помахала ручкой и пошла в направлении своей яхты. А Виктор Сергеевич остался стоять, будто замороженный, глядя ей вслед. В клубе завели старую грустную песню на французском языке. А над головой включились звезды. Атас! Нереально! Взвейтесь кострами, синие ночи!

— Чего стоим, кого ждем? — Кольцов вернул напарника в реальность.

Сумрак вздрогнул, покачал головой, словно стряхивая невидимую паутину.

— Никого… Собирай пацанов.

Построив отряд, педагоги погнали его к яхте, помахивая сорванными прутиками. Через пятнадцать минут все должны быть в постели. Распорядок — закон.

— Знаешь, кто тебя пришил? — ехидно усмехнувшись, спросил Евгений Дмитриевич, когда они отошли от клуба.

— Знаю… Пантелеев и Жуков.

— Правильно. А откуда?

— Стуканули… Тебе тоже?

— Не стуканули, а сообщили. Оперативная информация. Я же говорил, пока никто ничего лучшего в мире не придумал. И не придумает… Все правильно, зачем всем отдуваться за двух полудурков. Надо бы им, кстати, мозги вправить, чтоб не шалили. И чтоб другим неповадно было.

— Как вправить?

— Ну, без компота там оставить или купания…

— Не надо… Я сам с ними разберусь.

— Только без последствий, — на всякий случай предупредил вожатый, — а то в суд подадут.

— Лучше другое скажи. Пока я там, у локалки спал, ты никого, часом, не пришил?

— В смысле?

— Эта, Таня… Татьяна сказала, что бабу мочканутую в тайге нашли. На гоп-стоп поставил кто-то. Дружки твои менты на нас вешают.

— Ого! Сильно. Не, я не убивал никого. Я, наоборот, привык… ловить тех, кто убивает.

— Ну вот и лови. Ладно, если за побег нам накинут, а если еще и за мокруху…

— Без улик не накинут.

— Это ты пионерам рассказывай. На кружке. Я-то знаю, как вы накидываете.


Спать пионеры категорически не желали. В койки легли, но засыпать не собирались.

Еще бы. Столько новых впечатлений за день, столько новых лиц. И каждый должен был выплеснуть эмоции. Какой тут сон?.. Но едва кто-то из воспитателей заходил в палату, все прятались под одеяло и притворялись спящими.

— Если я еще хоть раз услышу чей-то голос, вся палата завтра останется без… Без… Без чего-нибудь, но останется… — Евгений Дмитриевич использовал проверенный метод. — Я ясно сказал?

— А мы спим.

Выйдя из палаты, он решил применить еще один прием из арсенала оперативно-розыскной деятельности — негласное прослушивание. Громко топая, прошел по коридору, затем на цыпочках вернулся и прислонил ухо к тонкой двери.

Несколько секунд было тихо. Потом заскрипели кроватные пружины.

— Давай, дальше рассказывай!

Даже шепот различался довольно хорошо.

— Да, давай! Он ушел…

— Ну, в общем, они в тайге прячутся и людей едят. Одна женщина пошла в лес за ландышами. Он нее только одежда осталась. И голова.

Кольцов узнал голос Арсения.

— Да ладно врать! — возразил кто-то.

— Не вру я! Мать сказала, в газетах писали. Один якобы одноглазый и однорукий, а второй на черта похож.

— Точно! — поддержал второй голос. — Я тоже слышал. Задушили и съели. Их не поймали еще. Могут и здесь появиться.

— Пусть только попробуют… Мне брательник нож дал.

Ого! Хороши детишки! С холодным оружием! Евгений Дмитриевич вспомнил свое пионерское детство. Они тоже рассказывали друг другу всякие страшилки перед сном. Про «желтые пятна», «пиковую даму» и «черную руку», вылезающую прямо из стены… И про людоедов, и про ужасных чудовищ, пожирающих детей. И всегда находился кто-то смелый, с братовым ножом или самострелом-поджигой. И вожатые тоже не могли заставить их успокоиться и заснуть. В конце концов дети засыпали сами, забившись от страха под одеяло.

Кольцов постоял немного, потом вернулся в каморку, решив не вмешиваться в разговор. Через час сами угомонятся. Он разделся и повернулся лицом к стене, не погасив лампочку.

Одноглазый и однорукий не спал. Сидел на своей раскладушке и таращился в темное окошко.

Что он там видел? Не плац, и не футбольную площадку, и не отражение лампочки. Из окошка ему улыбалась Татьяна Павловна. А он улыбался ей.

«Наш Сумрак, кажется, влюбился, — кричали цирики в ШИЗО…»

Ну, влюбился, это, наверно, громко сказано. Но что-то похожее на это доисторическое, но не потерявшее актуальности чувство в Витиной душе проснулось и зашевелилось. И он при всей своей трезвой практичности не думал в настоящую секунду о том, что никаких перспектив у этого чувства нет. Ничего не просчитывал и не анализировал. Совершенно забыл, что он беглый каторжник, а вовсе не воспитатель шестого отряда, что ничего общего с этой симпатичной женщиной у него нет и быть не может. Что он почетный член воровского сообщества, стремящийся получить корону. И, согласно законам, не имеет права на семью и постоянный угол (хотя никто эти законы давно уже не соблюдает)…

Но сейчас он думал не об этом. Расстраивался, что на глазу дурацкая повязка, на заднице идиотские шорты без ширинки, на ногах кеды, на руке гипс. Что вряд ли у Татьяны Павловны возник к нему не профессиональный, а человеческий интерес. Ей, конечно, важнее сын-обормот. Повезло сыночку, кстати. Возмездие придется отложить.

И положенца пока не интересовало, что там у нее с личной жизнью, есть ли муж или хахаль. Кто она сама по себе, что за человек? Ему было хорошо от того, что он просто встретил ее, что она говорила с ним… Даже раны ныть перестали, вернее, ныли как-то по-другому. Сладостно, что ли…

Короче, цепануло. За живое. Авторитет авторитетом, обычаи обычаями, но… Природа брала свое.

Сумрак оторвался от окошка и посмотрелся в «мартышку». Да, с такой рожей только петухов пугать, а не о шашнях думать. Двадцать лет лагерей еще никого не сделали привлекательней. Хорошо хоть, перед побегом подстригся у осужденного стилиста за две пачки чая — основную лагерную валюту. Хотя стилист подстриг бы его и «в уважуху». Но Сумрак предпочитал платить. Люди от этого сразу добреют и подходят к делу с душой.

Он осторожно приподнял повязку. Синяк еще пугал своими габаритами и цветом. Нет, с таким украшением в свет выходить не стоит. Никаких шансов на взаимность. Хотя и так, наверное, никаких…

В двери комнатки негромко постучались. Сумрак вздрогнул и осторожно, практически бесшумно подкрался к порогу, взяв с тумбочки столовый нож. Сначала посмотрел в замочную скважину и лишь потом приоткрыл дверь. В коридоре стоял босой мальчик в майке и трусах. Мальчик плакал.

— Чего тебе, пацан?

— Виктор Сергеевич, там возле кровати паук…

— И чего?

— Я боюсь… Уберите его, пожалуйста.

— О, блин…

Озадаченный Виктор Сергеевич вышел из комнатки.

— Не дрейфь… Пауки не кусаются.

— А вдруг этот кусит? Он большой, — пацан утер нос.

— Ну ладно, пойдем, посмотрим.

Палата уже спала. Пацан не обманывал. Прямо над его кроватью, стоявшей в углу, висела живописная паутина, в центре которой нагло расположился крупный представитель отряда членистоногих.

На зоне убивать пауков и разорять их паутину запрещалось. Пауки — хорошая примета, и их никто не трогал. Но объяснять сейчас это десятилетнему пацану как-то стремно.

— Ну и чего ты испугался? Он сидит, мух ловит. Ты ему до зад… До лампочки.

— А если он на голову прыгнет?

— На хре… Зачем ему прыгать? Говорю, не бойся. Ты чего, ба… девочка? Вот смотри…

Виктор Сергеевич снял кеды, залез на кровать и протянул палец к паутине. Паук дернулся и переместился ближе к пальцу. Воспитатель тут же одернул руку. «А вдруг и правда цапнет? Вон, здоровый какой. Что у этой твари на уме?» Но потом все же вновь приблизил палец к паутине. Он ведь все-таки авторитет. Не к лицу перед насекомым пасовать.

— Видишь, не кусает. Это ж не медведь. Он только комаров ловит.

В этот момент паук молнией сиганул к пальцу. Виктор Сергеевич, однако, устоял на ногах, хотя и занервничал не на шутку. Но паук пробежал мимо и скрылся в темном углу — видимо, почувствовал опасность.

— Все, он убежал. Больше не придет.

— Спасибо, Виктор Сергеевич.

Прежде чем обуться, воспитатель заглянул в кеды. Хитрые эти детишки со своими подходцами… Кнопок в кедах не было.

Утром их разбудила своей трескотней Леночка Бичкина. В половине восьмого, за полчаса до официального подъема.

— Доброе утро! Скоро подъем, вам надо умыться и сделать зарядку. И не забудьте вынести из палат горшки! Погода сегодня замечательная! Я уже сбегала на озеро и искупалась!

«Чтоб ты там и осталась, — подумал Виктор Сергеевич, мрачно выглядывая из-под одеяла. — Еще и парашу выносить… Сейчас, побежал».

Он заснул только около пяти утра и по этой причине не выспался. А невыспавшийся человек — злой человек.

Евгений Дмитриевич зашевелился под одеялом. Он храпел всю ночь, что говорило о его душевном спокойствии. «Надо ему напомнить, что вообще-то мы „в бегах“. А то расслабился вожатый. Самоуспокоился».

Леночка, запев песенку в стиле рэп, упорхнула к себе. Виктор Сергеевич пошевелил руками, убедился, что не пришит. Проверил кеды. Порядок. Облачился в шорты, сел на раскладушку.

— Ты как хочешь, а я парашу выносить не буду.

Евгений Дмитриевич открыл глаза, потянулся, зевнул.

— Нормальные люди сначала здороваются и желают друг другу доброго утра. И только потом заводят разговоры о параше.

— А кофию тебе в койку не принести?

— Не отказался бы… И что ты предлагаешь делать с парашей? Оставить в кладовке? Будет вонять. Есть такое слово — надо.

— Есть такое слово — впадлу. Пусть сами выносят. Я им не черт.

— Детям запрещено. Санитария.

— А кнопки в кеды им, шнырям, не запрещено пихать?

Впрочем, через секунду-другую Виктор Сергеевич немного смягчил тон. Вспомнил вчерашний день. А если быть точнее — Татьяну Павловну. И как-то сразу полегчало. Взял из тумбочки бритву, зубную пасту, щетку и побежал к умывальнику, стоящему в нескольких метрах от туалета. Вода в умывальник подавалась из плоской бочки, лежащей на крыше. Заполнять бак водой тоже входило в обязанности педагогов. Получаешь у завхоза ведра и вперед — на колонку, торчащую из земли возле плаца. Ладно, воспитатели-мужики, они не переломятся. А как быть женщинам? Тащить тяжелые ведра от колонки к умывальникам, забираться по лестнице, выливать воду в бак…

Сумрак вновь подумал о Татьяне Павловне. И не смог представить ее с ведрами…

Умывался он долго. Тщательно побрился, придирчиво осмотрел себя в зеркальце, висящее в умывальной. Он и на зоне-то всегда соблюдал гигиену и следил за собой, чтобы за двадцать лет не превратиться в презираемого правильными зэками неряху-черта. А уж теперь и подавно…

Выйдя из умывальни, Сумрак сделал несколько приседаний и махов руками, вернее, рукой. Несмотря на не прошедшую еще боль в груди, пробежался вокруг яхты. Физическую форму тоже необходимо поддерживать.

Кольцов по-прежнему лежал под одеялом, наслаждаясь последними минутами отдыха перед тяжелым рабочим днем. Поднялся он без пяти восемь, быстро сбегал в умывальную, напялил фланку.

Согласно распорядку отправились будить воспитанников. Каждый в свою палату.

«Ку-ка-ре-ку!» — донеслось из девчоночьей половины. Леночка изображала петушка. Полная идиотка. Она б еще будильник китайский изобразила.

Виктор Сергеевич решительно дернул дверь палаты. Нечего тут церемонится, прикидываясь петухом!

— Подъ…

Сказать «…ем» он не успел. Висящее над головой ведро, привязанное к ручке веревочкой, от рывка перевернулось, и содержимое вылилось на темечко уважаемого воспитателя.

Упс!..

Содержимое, к слову, состояло не только из воды. Здесь присутствовали и камешки, и песочек, и травушка, и даже живая лягушка. И все это добро, кроме лягушки, оказалось на голове и плечах Виктора Сергеевича Сумарокова, чей статус никак не вязался с перечисленными предметами. Лягушка благоразумно ускакала.

Прибежавший на крик напарника Евгений Дмитриевич застал сердечную картину. Застывший на пороге воспитатель, такая же застывшая улыбка. Глаза, как у поймавшего кайф наркомана. Стекающее по лицу дерьмо. В общем, «Человек-мудак—III»… Еще Кольцов заметил прыгающую по полу лягушку и семь невинных, как безалкогольное пиво, физиономий. Типа, мы тут ни при чем.

Но долго так продолжаться не могло.

— Убью!!!..

Опер сориентировался мгновенно. Схватил Виктора Сергеевича и вытащил из палаты. Тот яростно сопротивлялся, пытаясь вырваться и вернуться. Пришлось заломить воспитателю руку за спину. Хорошо, что вторая временно не функционировала, иначе бы Кольцов не справился. «Чужой против Хищника». Дотащив напарника до каморки, он опрокинул его на раскладушку и прижал корпусом:

— Тихо, тихо ты… Это старая пионерская шутка… Вроде прописки. Ничего страшного, просто вода с камнями и песком. Мы так тоже шутили. Очень смешно.

— Твари… Твари поганые. — Положенец не успокаивался, сплевывая воду. — Пусти, на хер!.. Я им!..

— Не вздумай… Спокойно, спокойно… Ты же мужик, в смысле — авторитет… А это дети сопливые. Пожалуемся Зинаиде, она их в карцере сгноит.

Заглянула Леночка, застала мужчин в недвусмысленной позиции.

— Ой, а чего это вы делаете?!

— Вали отсюда! — рявкнул воспитатель, и ошарашенная Леночка поспешила скрыться.

Минуты через три педагог все же успокоился. Сел на раскладушку, полотенцем вытер лицо, стряхнул прилипший мокрый песок, пощупал затылок — цел ли?

— Это что же за движуха подлая?.. Я им пауков гоняю, а они то пришьют, то замочат!.. За свое же сало еще и педераст!.. Ну точно — дикари в галстуках! Чего я им плохого сделал?

— Ничего. Это просто добрая пионерская традиция. Вообще-то это ведро мне предназначалось.

— Почему?

— Потому что ты в мою палату зашел. К тому ж тебя вчера уже прописали. Кстати, мы в детстве в ведро не только воду наливали… Так что, возможно, тебе повезло. Ночную вазу выносить не придется.

Виктор Сергеевич испуганно принюхался.

— Не, вроде не пахнет.

— Тогда — не повезло. Иди, выноси.

— Во им! — Воспитатель непедагогично согнул руку в локте. После чего стянул фланку, отряхнул ее ладонью и повесил сушиться на край раскладушки.

— Ну, я пошел дальше будить… — Евгений Дмитриевич осторожно выглянул в коридор, посмотреть, нет ли еще какой западни-ловушки. — Хоть они уже наверняка проснулись.

Когда отряд умылся, вожатый построил пионеров на зарядку. Зачитал обвинительный приговор, объявив, что из-за произошедшего с Виктором Сергеевичем недоразумения сегодня вместо свободного времени будет уборка территории. Если же что-либо подобное повторится, свободного времени не окажется вовсе, а самых оголтелых нарушителей дисциплины отправят обратно в душный Тихомирск к родителям. Отряд встретил речь недовольным молчанием.

— А теперь в две шеренги становись! Зарядку будет проводить… Костя Жуков.

— А почему я? — подал голос самый маленький по росту, но самый хитрый на рожицу пацан.

— Чтоб на пакости сил не оставалось.

— Я не умею, — продолжал упорствовать Жуков.

— Это не сложнее, чем вставлять нитку в иголку. Выйти из строя!.. Значит, так! Жуков показывает упражнения, все повторяют за ним. Ясно?

Недовольный Жуков злобно посмотрел на вожатого, но из строя вышел.

— Начали! Сначала махи руками!

Костя скорчил отряду рожу и беспорядочно замахал руками, словно утопающий. Повторить такое не получилось бы даже зеркалу.

— Отлично! — похвалил Евгений Дмитриевич. — Жуков в прекрасной спортивной форме. И легко вынесет ночное ведро из чемоданной комнаты.

Девчонки захихикали, Костя приуныл, после чего, вспомнив уроки физкультуры, начал делать более вменяемые упражнения. Вожатый стоял рядом и подбадривал. Воспитатель на зарядку с мокрой головой не вышел. Ночную вазу пришлось выносить Евгению Дмитриевичу. Ему не западло, десять лет чужое дерьмо разгребал.

После завтрака весь лагерь согнали на утреннюю линейку. Зинаида Андреевна, еще раз напомнив про дисциплину, объявила план на сегодняшний день. Уборка территории, разучивание речевки и песни под руководством вожатых. Помимо речевки каждый отряд должен выучить лагерное приветствие и по утрам кричать его на линейке. Купание начнется через две-три недели, пока еще холодно. С сегодняшнего дня начинают работать кружки и библиотека, пионеры могут записаться.

Закончив спич, Зинаида Андреевна отдала пионерский салют. Но ответа, как требует пионерский устав, не последовало. Большинство пионеров понятия не имели, что это такое.

После линейки Образцова подошла к вожатому шестого отряда.

— У вас все в порядке, Евгений Дмитриевич?

«Конечно, в порядке. Виктора Сергеевича чуть не убили…»

— Конечно… Дети немного беспокойные, но за рамки не выходят. Справляемся.

— Ну и прекрасно. Сегодня разучивайте речевку и приветствие, — напомнила начальница, — а после тихого часа открывайте кружки. Вечером, после отбоя, у меня в кабинете планерка. Или вы, или Виктор Сергеевич должны быть.

— Обязательно. А приветствие где взять?

— Я отдала текст Елене Борисовне. И не забывайте про рабочие блокноты и план мероприятий.

«Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, от волков ушел, от ментов ушел. А от писанины не смог!»

Он вернулся на яхту, достал из тумбочки распечатанный план. Ознакомился. Что тут у нас? Бар, казино, найтклуб, стриптиз, сафари… А вот и не угадал. Викторина «Россия — родина моя», конкурс «А ну-ка, девочки!», Ленинский урок (А это что за хрень? Пускай воспитатель проводит), «Веселые старты», КВН, поход, праздник «Нептуна», «Зарница», родительский день…

А не многовато ли, гражданин начальник, для одной смены? Не утомятся ли детишки от такого отдыха? И не рехнется ли вожатый? Даже прошедший Чечню? Опасаюсь, рехнется. С учетом кружков и собственно воспитательного процесса. Вон, есть массовик-затейник Лисянская, пускай и развлекает. Она сюда не грибы собирать приехала.

Евгений Дмитриевич вновь вспомнил санаторий МВД, в который его когда-то занесла нелегкая милицейская судьба. Там тоже была массовица-затейница. Габаритами похожая на повариху Мальвину Ивановну. В ее обязанности входила организация досуга отдыхающих сотрудников. А какой досуг мог быть у сотрудников в ноябре месяце? Исключительно спиртосодержащий, ибо основной контингент состоял из мужиков. Летом еще покупаться можно, позагорать. А осенью что делать? Только сидеть в домиках и усугублять. Здесь как раз и появлялась затейница. Бегала по домикам и под угрозой увольнения из органов сгоняла отдыхающих в клуб. Хотите не хотите — это ваши проблемы. А у меня план — охватить вас «веселыми стартами», мне отчитываться. В итоге — сгоняла. Потом делила согнанных на две команды и вручала инвентарь — мячики, обручи, ленточки. Объясняла правила эстафеты, включала веселую музыку. И дальше начиналось шоу. Осенний маразм. Пузатые взрослые мужики, заслуженные офицеры милиции носились наперегонки по залу с мячиками в руках, прыгали через обручи и скакали на одной ноге. С учетом алкогольной составляющей смотрелось живенько и нестандартно. Выигравшей команде массовица вручала воздушные шарики и маски потешных зверушек. Но, как в большинстве подобных состязаний, побеждала дружба. Напивались дружно, вместе с затейницей. Так вдохновенно, что никакие маски были уже не нужны… Что в маске, что без маски. Обезьянки.

Да, славное было время. Романтичное. Сейчас, наверное, никаких «веселых стартов» никто не проводит. Осталась только русско-народная водка…

Несправедливо обиженный Виктор Сергеевич не выходил из каморки до часу дня. Видимо, опасался новых «прописок». Потом натянул высохшую фланку, повязал красный галстук не от Версаче, осторожно выглянул наружу и, убедившись, что никому нет до него дела, переместился в беседку, поближе к бесценному общаку. Кто этих сумасшедших детишек знает? Возьмут и подожгут сдуру беседку. В чем заключаются его воспитательские обязанности, он понятия не имел. На зонах этим процессом занимаются начальники отрядов. Устраивают политчасы, профчасы, жалобы писать учат, про новую жизнь зудят. А он что должен?

Малолетним отморозкам про новую жизнь грузить? Так она у них еще и не началась толком. Политчасы проводить? По фене. «Украина конкретно разводит Россию на газ. Россия заслала предъяву — завязывайте мутилово, а то спросим по понятиям…» Бред!

И ведь не пошлешь все к едреней фене. Надо понимающим прикидываться. Воспитывать.

Может, книжку им вслух почитать? Из библиотеки? Хотя бы для понта…

Вожатый спорил с Леночкой, обсуждая песню и речевку, пионеры носились по территории, азартно играя в свои детские игры. Но не в карты.

Сумрак вспомнил собственное детство. В лагерь его мать не отправляла, хотя места под Калинином шикарные, один Селигер чего стоит. Просто они жили на окраине, в деревенском доме, на берегу Волги, считай, та же природа, никакой лагерь не нужен. У матери была своя лодка, по утрам Витя брал удочки и до полудня рыбачил с соседскими пацанами, потом целый день носился с ними по окрестным улицам, играя в войну или в индейцев и ковбойцев. Мать работала на хлебозаводе, в отпуска уходила в основном весной или осенью. Но даже если выпадало лето, ни на какие курорты не ездила, занималась домашним хозяйством. Море Витя видел только по телевизору. Но оно ему и не нужно: Волга не хуже. Еще в доме жила Витина бабушка. Очень ворчливая женщина. И сильно верующая. Постоянно молилась, а когда начиналась гроза, крестилась и молила Бога о спасении. Отца Витя не помнил. Сначала мать говорила, что папу отправили на важное задание, но когда сын подрос, призналась, что тот перебрался в Москву, к другой тете. Папа работал в милиции. Кажется, участковым. Звали его Сергеем.

Мать и сейчас живет в том же доме, на берегу Волги… А бабушка давно умерла.

В школе он учился нормально, не на отлично, конечно, но и в отстающих не числился. При этом ни мать, ни бабушка его особо не контролировали. Просто не хотелось считаться дурачком-двоечником. Что он, глупее других?

Сумрак вдруг увидел себя в лодке, на середине Волги, возле железнодорожного моста, с которого они с пацанами прыгали в воду, рискуя свернуть шеи. Высшим шиком считалось спрыгнуть не с самого моста, а взобраться на его металлическую надстройку, еще метров на десять вверх, и с визгом сигануть оттуда… Он так и не смог, духу не хватило.

Он греб к берегу, с которого ему махал руками какой-то мальчик. Подплыв ближе, он увидел, что это Арсений Пантелеев.

— Виктор Сергеевич, вам, наверное, зимой валенки не нужны…

Воспитатель очнулся, растерянно переспросил:

— Чего? Какие валенки?

— Обыкновенные. — Сын Татьяны Павловны кивнул на волосатые ноги положенца.

Смысл сказанного дошел до Виктора Сергеевича секунд через пять. Но вместо того, чтобы в очередной раз обидеться и зарычать, он вдруг улыбнулся и беззлобно ответил:

— А я так и хожу. Очень удобно, ноги не потеют… — И выдержав паузу, спросил: — Где так шить-то намастрячился? Мамка научила? Или батя?

Вопрос про батю воспитатель задал почти непроизвольно. Почти. Арсений тут же переменился в лице, сменив озорное выражение на серьезное.

— Нигде… А бати сейчас нет.

— И где же он?

— В тюрьме.

Последнее слово мальчик произнес с нескрываемой злобой. Тут же повернулся и убежал к ожидающему его в сторонке Косте Жукову.

«О как!.. Батя на зоне. Крайне интересная новость… Коллега. С одной стороны, хорошо — Татьяна Павловна свободна, но с другой, не очень — мужичок рано или поздно откинется, если, конечно, не на пожизненном чалится».

Стоп! О чем ты, любезный? Какая разница, свободна она или нет? Ты не свободен. Тебе не любовные приключения искать надо, а думать, как не спалиться и ноги отсюда унести… Вот окажешься в тихом укромном местечке, не доступном для внутренних органов, тогда и ищи себе на здоровье. Хоть в десяток влюбляйся одновременно.

Но!.. Есть разум, а есть… Не-разум.

Сумароков вышел из беседки и отправился к первой яхте в надежде «случайно» встретить Татьяну Павловну. Ни в какие разговоры с ней он вступать не собирался. Просто захотел увидеть.

— Ты куда? — окликнул его вожатый.

— На прогулку.

— Какая прогулка? Собирай пионеров речевку учить.

— Сам собирай… Мое дело воспитывать.

Татьяну Павловну он не встретил. Прошел по центральной аллее. «Пионер — всем ребятам пример!» — гласил лозунг под плакатом с изображением стоящих плечом к плечу мальчика и девочки в пионерских галстуках и пилотках. К лозунгу приехавшие детки-переростки успели приписать еще один: «Пионерка — всем ребятам примерка!» Судя по всему, Зинаида Андреевна приписку еще не заметила.

На обратном пути столкнулся со сторожем, как выяснилось, пенсионером МВД, всю жизнь отслужившим на какой-то канцелярской тыловой должности.

— Проволоку бы покрасить надо. Завтра завхоз краску привезет. Я один неделю провожусь. Не подмогнете?

«Я тебе не шнырь», — по привычке хотел ответить Виктор Сергеевич, но в последнюю секунду одумался.

— Хорошо, — ограничился он одним словом.

И даже не добавил обязательное «без базара».

Нет, что-то с ним определенно происходит…


После обеда, когда начался тихий час и пионеров с трудом уложили в кровати, вожатый напомнил воспитателю про кружки.

— Пойдем, поглядим на рабочие места. Зинаида сказала, чтоб после тихого часа открывали. Юный друг милиции.

Идти не хотелось, раскладушка не отпускала, но Виктор Сергеевич все же поднялся.

Возможно, Татьяна Павловна тоже ведет какой-нибудь кружок и он ее увидит.

Промзона, вернее, территория труда и отдыха находилась в сотне метров от клуба. Собственно, это была даже не территория, а небольшой деревянный барак, внутри которого имелось несколько небольших комнат, перегороженных тонкими картонными стенами. Каждая комната — отдельный кружок. На дверях таблички с названиями. «Рисование и линогравюра», «Макраме», «Юный друг милиции», «Домоводство», «Умелые руки»… Общий коридор. Никаких замков и запоров.

В свежеокрашенной комнате «Юный друг милиции» пара длинных скамеек и покоцаный стол. Вот и весь инвентарь. Хоть бы палочку полосатую положили для антуража. Или дубинку. И чему тут пионеров учить? «Ласточкой» руки вязать? Или заявления принимать?

В «Умелых руках» не лучше. Правда, столов побольше. Целых четыре штуки. Полочка на стене. На ней прошлогодние поделки. Какие-то монстрики, сделанные из шишек, спичек и желудей. Под одним надпись: «Гарри Поттер и волшебная палочка. Сделал Миша Рачков, 6-я яхта». Какой-то созревший хулиган переместил палочку-спичку. Из руки Гарри — в его паховую область, между пластилиновых ног.

На полу, в углу — тумбочка. Пачка засохшего пластилина черного цвета, коробка спичек и несколько пластиковых одноразовых ножей, видимо инструмент. И что прикажешь из этого лепить? Гарри Поттеров?.. Не в карты же детишек учить играть? Умелые пальцы.

В кружке рисования кто-то находился. Виктор Сергеевич, услышав шум, вышел в коридор и приоткрыл соседнюю дверь.

— Ой, привет… В смысле, здрасте…

Это судьба! В комнате Татьяна Павловна протирала тряпкой школьную доску. Она и сегодня не надела положенную морскую форму. Была в джинсах и белоснежной футболке, соблазнительно обтягивающей грудь. И без пионерского галстука.

— Добрый день, Виктор Сергеевич! — дьявольски мило улыбнулась воспитатель первого отряда. — Вы тоже ведете кружок?

— Ну… Умелые руки. — Положенец кивнул на соседнюю стену.

— А я рисования. Хотя рисую не очень. Просто в юности в художку ходила два года. Но что делать? Придется вести.

— Да, делать нечего, — воспитатель зашел в комнату, — я вот тоже не спец по умелым рукам.

— Но хоть что-то умеете?

«Лес валить да чифирь варить».

— Ну, так, чутка. С деревом работал. С древесиной, в смысле. — Виктор Сергеевич вспомнил мудреное слово, почесав нос.

Вообще, несмотря на множество прочитанных книг, цивильный разговор ему давался с трудом. Особенно при Татьяне Павловне. Моментально переклинивало. А как разговаривает человек в экстремальной ситуации? Да как умеет, как привык! Правильно мент говорит, лучше помалкивать. Но молчать не хотелось.

— Как там Арсений? Не бедокурит?

— Да без проблем…

Виктор Сергеевич хотел было спросить про отца, но пока не стал.

— А вы где в Петербурге живете? — Татьяна Павловна закончила с доской и принялась выкладывать из тумбочки акварельные краски.

Хороший вопрос. В десятку. Не знаешь, да еще забудешь… «Погодите, сейчас сбегаю, у вожатого спрошу…»

— В разных местах. Сначала в одном, потом в другом…

«На общем режиме, на строгом… На особом пока не жил».

— На улице Пушкина. — Воспитатель прикинул, что улица с таким названием есть в любом крупном городе, а уж в Питере и подавно. Даже в Тихомирске имеется.

— Это где памятник?

— Ну, вроде как…

— Здорово. Красивая улица. Я в Петербурге всего один раз была. Еще в школе. С классом на каникулах ездила. Очень понравилось, до сих пор вспоминаю. Сейчас, наверное, там все по-другому.

— Ну, конечно. Время-то идет.

— А я всю жизнь в Тихомирске… Как я вам завидую! Вы даже не понимаете своего счастья…

«Повстречаешься пару раз с Киллером, поймешь…»

— Почему же… Понимаю.

Красок, как и пластилина, оказалось не так много. Две пачки акварели и коробка с прошлогодней гуашью. И всего три обглоданные кисточки. На искусство денег, как всегда, не хватало.

— Негусто. По очереди рисовать придется. Хорошо, я карандаши из дома захватила.

— Я б знал, тоже захватил.

«Чего б ты захватил? Пару гробовых досок с промки?»

Лирический разговор прервала милиция. Евгений Дмитриевич, расслышав женский голосок, не заставил себя долго ждать. «А вот и наш второй кружковод-затейник».

— О, здравия желаю! Мое почтение! Разрешите представиться! Кольцов. Евгений. Штабс-капитан! Адъютант его превосходительства!

— Таня, — рассмеялась Татьяна Павловна, посмотрев на веселую физиономию вожатого, — очень приятно…

Евгений Дмитриевич, стараясь произвести впечатление на новую знакомую, понес разные дешевые глупости. Видимо, по женской линии он был мастаком. Подходы многократно отработаны. Татьяна Павловна живо реагировала.

Не то чтобы Сумрака кольнула ревность, но двинуть в челюсть гипсом этому «штабс-капитану» определенно захотелось. Чего он тут понты дешевые колотит? Двое базарят — третий без спросу не лезет. Закон зоны.

Хотя тут вроде не зона. Вернее, зона, но не такая. Все равно — не фиг лезть. Желваки заиграли.

— Нам пора, — он подтолкнул «штабс-капитана» к двери, — колючку красить. Вертухай попросил.

Когда подходили к яхте, задал вопрос по теме экзамена:

— Слышь, у вас в Питере улица Пушкина есть?

— Ну, да… По-моему, и не одна даже.

— А памятник на ней стоит?

— Если не снесли, стоит. Мужик в пиджаке. И дерево, ха-ха-ха… А что?

— Ты бы мне хоть что-нибудь про Питер рассказал, а то спросят, а я — как лох позорный. Засыпемся.

— А-а-а… Так ты на контузию все вали. Мол, Невский проспект помню, а больше ничего.

— Не прокатит. Это ж как контузить должно! А я вроде не совсем лунявый.

Вернувшись на яхту, они не пошли в каморку, а расположились в беседке. Кольцов достал предпоследнюю сигарету. Курево он экономил, но, как все хорошее, оно быстро кончалось. Можно было, конечно, договориться с экспедитором, чтобы привез из Потеряхино-1, но мешала маленькая деталь. Отсутствие финансов. А занимать не хотелось.

— Ну, чего там рассказывать? Двадцать районов. В среднем в год по семьдесят убийств в каждом. Раскрываемость примерно сорок пять-пятьдесят процентов. За это долбят по башке…

— Да на хрена мне про твои мокрухи? — перебил лектора воспитатель. — Ты про город расскажи, про культур-мультур. Про этот, как его, мать твою — Эрмитаж. Или чего там у вас еще…

— Про Эрмитаж? — Вожатый озадаченно почесал подбородок. — Я, если честно, там ни разу не был. Напротив был — в поликлинике ГУВД на Дворцовой… А в Эрмитаже?.. Все руки не доходили. Вернее, ноги. То одно, то другое. Все свободное время уходило на вашего брата, уголовника… В школе нас водили, но я болел… Говорят, его обнесли недавно.

— Ну хоть где-то был?

— Последний раз в зоопарке. С дочкой. Зоопарк у нас так себе, не очень большой, даже слона нет… Его, кстати, тоже обнесли…

— Слона?!

— Зоопарк.

Если бы Евгения Дмитриевича попросили провести по родному городу экскурсию, он поведал бы не о великих зодчих и знаменитых на весь мир местах, а о том, где, кого и как убили или ограбили. Профессиональная деформация. Тоже лунявым стал за десять лет в милиции.

Но все же кое-что вожатый вспомнил, не опозорил культурную столицу. Целых полчаса просвещал. Виктор Сергеевич внимательно слушал, морщил лоб, запоминая, и даже переспрашивал. Ведь надо же блеснуть эрудицией перед Татьяной Павловной, не про понятия же блатные ей рассказывать и не про разборки зоновские.

После полдника коллеги вернулись в домик труда и отдыха, чтобы записать желающих заниматься в кружках. Информация о том, что «Умелые руки» будет вести Виктор Сергеевич, уже просочилась в лагерные массы, поэтому табличка на комнате была мгновенно заменена хулиганами на новую. «Умелая рука». Хорошо, что кружковод этого не заметил. Иначе бы опять расстроился.

К нему записалось человек пятнадцать со всех отрядов, в основном младший школьный возраст. Старших больше интересовали дискотека и девочки. В буквальном смысле никого он, конечно, не записывал. Дети просто заходили в комнату, здоровались, садились за столы и ждали, когда кружковод начнет превращать их обычные руки в умелые. Но угрюмый кружковод пока молча сидел на подоконнике и разминал в ладони пластилин, прикидывая, чему бы доброму и вечному научить этих мелких беспредельщиков, надругавшихся над ним дважды в течение суток. Ничего пока не прикидывалось, вдохновение не приходило.

Зато вдохновение пришло к вожатому. Хотя на его кружок записался всего один юный пионер. Стукачок Юра Ложкин.

— Молодец, Юра! Милиции надо помогать. Ей сейчас никто не помогает. Только хают.

— А как помогать?

— Ну, как-как… Словом и делом. Активной, так сказать, гражданской позицией. Ты ведь знаешь, что в нашем отряде полный бардак с дисциплиной. Взять хотя бы утреннее происшествие с Виктором Сергеевичем. Вроде бы шутка, но ведь все могло закончиться и печально. Человек раненый, ему нервничать нельзя, а вы что?..

— Это не я…

— Я знаю. Но ты согласен, что процент дисциплины должен быть высоким? Иначе звания флагманской яхты нам не видать, как своих ушей.

Юра Ложкин согласно кивнул.

— И ты готов поспособствовать?

— Готов.

— Молодец! Ты мне сразу приглянулся. Значит, так. Я должен знать обо всем, что происходит в отряде. Кто замышляет недоброе против меня и Виктора Сергеевича, кто собирается убежать, кто курит и хранит оружие… В общем, обо всех негативных явлениях. Если что-то узнаешь, немедленно сообщай. Помимо этого я буду давать тебе небольшие поручения… Это и есть главная задача кружка «Юный друг милиции». Встречаться будем здесь, по расписанию. Естественно, никто не должен знать о нашем уговоре. Согласен?

Мальчик неуверенно кивнул.

— Отлично. — Педагог-вожатый открыл рабочий блокнот, вырвал лист и положил его перед Ложкиным. Протянул ручку: — Бери и пиши. Так полагается. Чтобы я мог быть в тебе уверен.

Юра взял ручку.

— Контракт… Я, Юрий Ложкин, пионер шестого отряда, добровольно обязуюсь сообщать вожатому обо всех нарушениях дисциплины в лагере… Пиши, пиши… А также выполнять поручения, связанные с ее укреплением…

— А дисциплина как пишется? Через «и» или «ы»?

— Чего? — вдруг притормозил вожатый, посмотрев на мальчика.

— Как пишется?..

Несколько секунд они тупо пялились друг на друга. Тут Евгений Дмитриевич опомнился — схватил лист, перечитал детские каракули, смял его и сунул в карман шортов. Оглянулся по сторонам, не видел ли кто.

— Так, иди гуляй, — жестко приказал он. — Кружка сегодня не будет.

— А когда?

— Не знаю. Потом. Да, крепко запомни: ты ничего не писал, а я тебе ничего не диктовал. Это была шутка. Ясно?!

Юра пожал плечами, встал из-за стола и тихонько вышел из комнаты. Вожатый вытер покрывшийся испариной лоб.

«Производственная травма. Тяжелая… Из пионеров „контрактников“ вербую. Это уже, наверное, в крови. До конца жизни контузило. Хорошо, никто не видел… Самого ж недавно кум Гладких вербовал… И я туда же…»

Он посидел немного, после решил посмотреть, как идут дела в соседнем кружке, у «умелой руки». Как ни странно, но работа там кипела. Евгений Дмитриевич сначала не понял, чем так увлеченно занимаются детишки. Сам кружковод сидел в углу кабинета на стуле, вальяжно закинув ноги на подоконник. На его столе лежали две буханки черного хлеба.

— Активней, активней разминаем… Можно плюнуть, чтоб хлеб не рассыпался…

Кольцов перевел глаза на пионеров. Екарный бабай! Они увлеченно лепили фигурки… из хлеба! Словно из пластилина! Одно из любимых развлечений арестантов! У них, в питерских «Крестах», есть целый музей таких рукотворных шедевров. У Вышкина в кабинете, кстати, тоже.

Ну, дает кружковод!

— Виктор Сергеевич, можно вас на минутку?

Воспитатель нехотя убрал ноги с подоконника и вышел вслед за Кольцовым в коридор.

— Тебя, видно, мало «Тайфун» приложил! — набросился на него вожатый. — Ты чему детей учишь?!

— А чего такого? Нормальная движуха. Они лепить захотели, а пластилина — как воробей накакал. А из хлеба самое то. Раскрасить, обратно, можно.

— Где ты его взял? Хлеб.

— К поварешке сходил. К этой, как ее, жертве силикона, — Мальвине. Дала пять буханок…

— Ну, ты… А если Зинаида увидит?

— Да и пускай смотрит. Я ж их не косяки учу планом забивать, как Агния Барто.

— Ну, спасибо… Слава Богу.

— Завтра хочу показать, как замок открыть, если захлопнется нечаянно. У нас слесарюга сидел один, научил. Как два пальца об асфальт… Пусть учатся, в жизни все пригодится.

— Сейфы только не учи бомбить… кружковод.

Воспитатель вернулся в комнату. Может, он и не затевал бы эту канитель с хлебом, но за стеной вела свой кружок Татьяна Павловна, и ему не хотелось ударить перед ней в грязь одноглазым лицом — мол, мы тоже не первый день в педагогике, кое-что умеем. Опять-таки красок можно попросить, лишний повод увидеться.

Вожатый же вернулся на яхту. Надо дописать речевку и после ужина разучить ее с пионерами. А к концу недели — еще и песню.

Леночка Бичкина притащила из библиотеки пачку детских книг.

— Евгений Дмитриевич, перед сном надо читать детям книги вслух. Выбирайте.

— А что, они неграмотные?

— Во-первых, они сейчас очень мало читают. Одни телевизоры и компьютеры на уме. А если и читают, совсем не то, что положено. Гарри Поттеров всяких, про трансформеров и дамские детективы. Приходится корректировать. В прошлом году мы тоже читали. А то они перед сном страшилки всякие друг другу рассказывают. А это для детской психики вредно. Пусть лучше к нормальной литературе приобщаются.

Вожатый перебрал книги. «Русские сказки», «Сказки Андерсена», «Чук и Гек»… «Волшебник Изумрудного города». Книги были сильно потрепанные, изданы еще при социализме.

— По-моему, это для детского сада.

— Какие есть.

«Пускай воспитатель читает. Это его работа».


Ужин прошел без происшествий. Виктор Сергеевич реально опасался, что найдет в своей тарелке дохлого таракана или получит заряд пургена, поэтому положил себе порцию из общего котла сам. Мальвина Ивановна деликатесов не подавала, качеством и ассортиментом блюда не особо отличались от зоновских. Что и понятно: и то и другое готовилось на бюджетные средства, а бюджет рассчитывают люди, постоянно сидящие на кремлевской диете.

Воспитатели, к слову, питались в отдельном помещении, а вожатые должны были сидеть за одним столом с детьми и следить за порядком. Угомонить пионеров, особенно из младших отрядов, — дело непростое. Нужны терпение и такт, коими вожатый шестого отряда обладал не в достаточной степени, потому что вырос в атмосфере показателей и квартальных отчетов. Вдобавок ему приходилось отвечать на каверзные детские вопросы.

— Евгений Дмитриевич, а если жувачку проглотить — умрешь?

— Обязательно. Заворот кишок.

— А-а-а-а!!!..

— Евгений Дмитриевич, а если в трубку пукнуть, на другом конце вонять будет?

— Смотря какой у тебя оператор.

— Евгений Дмитриевич, как вы думаете, ожидается ли осенью на международной бирже скачок цен на нефть в связи с позицией некоторых стран-членов ОПЕК?

— Мальчик, а ты кто?

— Ученик средней школы Вася Абрамович.

— И что ты забыл в нашем лагере?..

Во время ужина вожатый заметил, что детишки уже сбились в клубы по интересам. Точнее, по кастам. «Деды» — те, кто отдыхал в прошлом году, — кучковались отдельно, на галерке, подальше от вожатого. Всего человек пять, среди них «авторитеты» Жуков и Пантелеев. Дальше шли первоходы, но тоже пацаны боевые. Крепкие физически и не очень — морально. И прямо перед вожатым сидели все остальные, в том числе помощник милиции, активист Юра Ложкин. Девочки ужинали за отдельным столом и наверняка тоже поделились на микрогруппы.

Среда «авторитетов», кстати, не была однородной. Верховодил в ней юный пионер Тема Шандыбкин, который выделялся не только физическими данными, но и хорошими организаторскими способностями. Лена Бичкина рассказала про него массу любопытных вещей. Мальчик был из простой крестьянской семьи, жившей в деревушке под Тихомирском, но фору мог дать любому городскому. Первый раз его выгнали из школы за то, что он попросил у зажиточного соседа по парте мобильник с фотиком, улучил момент и щелкнул ненавистную училку русского языка. И не просто щелкнул, а когда та нагнулась подобрать с пола специально подброшенный червонец. Трусики на ней оказались белыми и очень хорошо смотрелись на экране монитора. В тот же день фотография всплыла не только в локальной школьной компьютерной сети, но и во всемирной паутине. Опозоренная училка покинула школу, но Тема — следом.

Второй раз Шандыбкин отличился по месту жительства. У папаши соседского пацана была старенькая «Нива». Однажды папашка ушел на несколько дней в запой и на машине не катался. Зато прокатились детишки. И ладно б просто прокатились! Тема ухитрился свинтить с настоящих милицейских «Жигулей» мигалку. Подельники водрузили ее на «Ниву», смонтировали громкоговорящую связь и стали раскатывать по родным просторам. Заметят крутую тачку, пристраиваются в хвост, включают мигалку и орут по матюгальнику: «Номер такой-то!.. Принять вправо и остановиться!» Водители, естественно, в страхе тормозили и готовили деньги. Но «Нива» проносилась дальше, из ее окна высовывался детский средней палец, а из громкоговорителя раздавалось что-то вроде: «Обосрался — обсыхай!»

Развлечение длилось недолго. На второй день «юные друзья милиции» нарвались на местного участкового, следовавшего к месту несения службы на персональном «пассате». Увидев пальчик, капитан бросился в погоню и без особого труда задержал «оборотней». Тема получил от бати-кузнеца очередную порку ремнем и был отчислен из второй школы. Школ в Тихомирске имелось не так много, и младший Шандыбкин рисковал остаться без аттестата о среднем образовании.

«С такими орлятами лучше дружить. Надо бы его подтянуть в кружок, — подумал Евгений Дмитриевич, — чтоб за порядком следил в отряде».

Вообще за эти дни вожатого так увлекла работа, что он непроизвольно начал забывать, по какой причине находится в лагере. Он уже успел запомнить фамилии и имена некоторых подопечных, прикидывал, кто из них будет участвовать в запланированных мероприятиях… Кстати, предстояло еще выбрать капитана яхты.

Наверное, всех этих хлопот ему так не хватало в прошлой, свободной жизни — с дочкой после развода Кольцов виделся редко, по мере возможности… А в любом человеке природой заложено желание передавать кому-то накопленный опыт, направлять и воспитывать по своему образу и подобию.

После ужина Евгений Дмитриевич собрал отряд возле беседки и принялся разучивать с детьми придуманную им речевку. По ходу к нему присоединился воспитатель, по-прежнему немногословный на людях. Дети сопротивлялись. Мало их в школе учат, так еще и на отдыхе душат! Пришлось применять кнут и пряник. Пряником был вожатый, кнутом, по традиции, — воспитатель. (Добрый следователь — злой следователь… «Лед против тепла». Психология.)

В девять тридцать, когда пионеры, отметившись на вечерней поверке, улеглись в койки, вожатый отправился на планерку доложить о результатах работы за день и получить новые вводные. В кабинете Зинаиды Андреевны уже собрались педагоги. Первый отряд представляла Татьяна Павловна, получавшая от начальницы законный втык:

— Татьяна Павловна, порядок один для всех! Будьте добры, наденьте завтра форму.

— Но она не моего размера. К тому же — мужская.

— Какая разница? Вы — педагог, пример детям подаете. Ушейте. Это не займет много времени. Все остальные ходят, и ничего.

Чрезвычайных происшествий за минувший день в лагере, тьфу-тьфу, не стряслось. Правда, дети из младшего отряда играли на сложенных за клубом бревнах, и одна девочка, упав, вывихнула ногу. Ее положили в лазарет, а бревна завхоз оградил хлипким частоколом.

Потом Зинаида Андреевна перешла к работе кружков и неожиданно похвалила воспитателя шестого отряда.

— Виктор Сергеевич добросовестно подошел к общественной нагрузке. В его кружок записалось больше всего детей. И он каждого охватил занятиями.

«Ну прямо, блин, Сухомлинский! Он их научит, рукодел-умелец!»

— А вот вам, Евгений Дмитриевич, надо подтянуться. Вас самого не было на кружке. Отсюда и результат. Ни одного записавшегося.

— Я вообще-то был, — принялся оправдываться вожатый, — но ушел. Просто записался всего один человек — Юра Ложкин.

— Надо активнее привлекать ребят. В прошлом году кружок работал очень хорошо. Ребята патрулировали территорию, дежурили на дискотеке, учили правила уличного движения.

— Ладно, будем привлекать.

«Кто не привлечется — пятнадцать суток».

— Речевки и приветствие все выучили?

Педагоги, в том числе Евгений Дмитриевич, дружно закивали.

— Напоминаю, коллеги, в пятницу конкурс на лучшую отрядную песню. Начинайте разучивать. Так же в пятницу мы проведем смотр яхт. На лучшее оформление. За победу дается три балла.

«Еще и рисовать, — с тоской подумал Кольцов, в последний раз державший кисть классе в пятом. — Засада!»

— Если вопросов нет, можете отдыхать. Спасибо за работу.


Около полуночи прикорнувшие было педагоги шестого отряда вздрогнули от воя сирены, доносившейся из девчоночьей палаты. Они дружно вскочили с раскладушек и метнулись в коридор. Очередная проказа?

Вой раздавался из палаты, где вместе с девочками жила бритоголовая Леночка Бичкина. Кольцов осторожно приоткрыл дверь. Леночка в ночной рубашке стояла в центре комнаты и издавала звуки, которые мужчины и приняли за сирену.

— Лена, что случилось?

— Не беспокойтесь, Евгений Дмитриевич. Девочки попросили меня спеть перед сном. Я неплохо пою, даже в студию ходила на вокал.

Судя по испуганным выражениям лиц, петь воспитателя девочки не просили. И вообще никто никогда не просил. Но любому творческому человеку необходимо выплескивать плоды своего творчества на других. Видимо, Леночка выплескивала их на детишек, пользуясь их беззащитным положением. Хочешь не хочешь, а слушать придется…

Педагоги, чертыхаясь, вернулись в каморку. Прежде чем лечь, наученный горьким опытом воспитатель прощупал раскладушку. Сюрпризов не обнаружил…

Леночка радовала своим искусством до часа ночи, потом угомонилась. Если вокруг лагеря и бродили волки, то в эту ночь они убежали подальше в тайгу и в ближайшее время вряд ли вернутся. Территория занята.

Ночь прошла спокойно, утомленные педагоги спали как убитые. Утро, как и накануне, радовало ярким солнцем и безоблачным небом. Курортная зона. Новых ведер над дверьми сегодня не подвязали, но это не означало, что можно расслабиться. Настоящие пионеры просто так не сдаются.

После зарядки и завтрака вожатый повел отряд на линейку. По дороге все еще раз повторили приветствие и речевку. Виктор Сергеевич отправился красить колючую проволоку, то есть заниматься общественно полезным трудом.

Когда все отряды построились на плацу, на трибуну вышла Зинаида Андреевна, согнула руку в «салюте» и прогорланила в жестяной рупор:

— Всем! Всем! Здравствуйте, юные пионеры!

Слово «пионеры» начальница произносила через букву «э».

— Здравствуйте, Зинаида Андреевна!!! — отозвался хором лагерь, так что эхо долетало до Тихомирска.

— Кто не мается с тоски?! — задорно спросила Образцова.

— Юнгоградцы — моряки!!!

— Кто к труду всегда готов?!!

— Команда юных моряков!

После проведенного таким образом легкого зомбирования начальница провела сеанс психотерапии. «Я тридцать лет работаю с детьми, но первый раз в жизни сталкиваюсь с подобным безобразием! Позор!» В чем заключается безобразие и позор, она не сообщила, но предупредила, что, если так будет продолжаться и впредь, она примет самые решительные меры. В очередной раз помянула дисциплину и порядок. Потом взмахнула рупором, дав сигнал к началу чтения речевок. Отряды должны проходить мимо трибуны, вожатый выкрикивать название яхты-отряда, а пионеры орать речевку.

Начали со старших.

— «Романтики»!.. Мы смелые, умелые, на солнце загорелые!

«Отлично! Молодцы»!

— «Алые паруса»!.. Слева сосны, справа горы, впереди течет река! Кто шагает? Мы шагаем! А над нами паруса!

«Здорово!»

Чем младше были пионеры, тем громче они голосили, желая самоутвердиться. Третий, четвертый, пятый… Шестой.

— «Дикари»!.. Исчезли мамонты давно, а дикарей полным-полно!!!

Проорали громко, от души…

Радужная улыбка начальницы сначала стала загадочной (Мона Зина), а потом медленно стекла с лица и шлепнулась на дощатый пол трибуны. Не может быть… Померещилось? Нет, не померещилось. Катастрофа!

Седьмой.

«Светлячки»… Мы светим словно маячки, мы пионеры-светлячки!

Но радость от их свечения уже не могла смягчить удар и понизить артериальное давление до нормального уровня.


— Евгений Дмитриевич…

— Слушаю, Зинаида Андреевна.

— Я, конечно, очень благодарна вам за помощь, но что это значит? Какие такие дикари?

«Так они и есть дикари».

— Но это же шутка. Зато нестандартно.

— Вы бы еще вампирами или упырями назвались! Речевку кто придумал?

Кольцов скромно потупился:

— Я… Сам.

— Я почему-то так и думала. Виктор Сергеевич на такое не способен. Евгений Дмитриевич, вы же опытный педагог, сотрудник милиции… Не ожидала! Будьте добры, переделайте. Надеюсь, хоть песня будет нормальной.

— Но детям вообще-то понравилось, — отстаивал плоды своего творчества вожатый. — Вы же видели, как громко кричали. Да и учили с удовольствием…

— Детям нравится пепси-кола и жвачка. Хотя это чистая отрава. А потом, что значит «понравилось»? Они должны делать то, что им скажут. В конце концов, заставьте…

Вожатый пожал плечами, вернулся к отряду и скомандовал:

— Дикари, на уборку территории — шагом марш! «Может, „Киллерами“ назваться?»


Менять название яхты оказалось поздно. Пока вожатый придумывал новое, пионеры, вместо того чтобы убирать территорию, украсили стену домика веселеньким граффити. «ДИКАРИ FOREVER!!!» Пустой баллончик валялся на траве. Не поленились же привезти из города. Продвинутые, однако, дикари. Английский знают. Наверное, и матом уже поругиваются, и про тычинки с пестиками в курсе.

Вожатый аккуратно, двумя пальцами поднял баллончик, под углом посмотрел на его блестящую поверхность. Несколько четких отпечатков. Надо эксперту отдать. Мигом художничка вычислим. Пускай отчищает стену, Малевич недоделанный…

Стоп, какой эксперт, какие отпечатки? Ты что, пионеров дактилоскопировать собрался?

Баллончик полетел в урну.

— Юный друг милиции! Иди-ка сюда. Ты у нас все знаешь. Чья работа?

— Их же.

— Понял. На обед получишь двойной компот.

— Спасибо.

«Чему ты детей учишь, оперуполномоченный педагог Кольцов? Растишь стукачей и предателей! Мальчишей-плохишей… Протест отклонен. Я раскрываю преступления. Ну, не совсем, конечно, преступления, но раскрываю. И вообще, стучать не стучать — вопрос вечный. И вы правы, и я».

Вожатый вытащил обратно из урны пустой баллончик. Вещдок. Пригодится.

Территорию пионеры убирали не столь энергично, как загрязняли. (И откуда они мусор берут?) Авторитеты, те вообще не убирали. Сидели в беседке и давали остальным указания.

— Так, орлы… В чем дело? — решил восстановить справедливость вожатый. — Руки в ноги — и на уборку!..

— Мы вообще-то отдыхать приехали, — лениво ответил за всех пахан Шандыбкин.

— А ты сильно устал?

Кольцов поднял с земли валяющиеся грабли и протянул Артему:

— Попробуй, тебе понравится. Я помогу.

Евгений Дмитриевич поднял боевой дух личным примером, взяв веник. Авторитеты, переглянувшись, покинули беседку и нехотя приступили к уборке.

— Когда уберемся, соберешь отряд, — велел пахану вожатый, — надо выбрать капитана и придумать новое название яхты. Старое не проканало… В смысле, не подошло. Жуков, ко мне!

Юный хулиган подошел к Кольцову. Тот отвел его в сторонку и вытащил из кармана баллончик.

— Чья игрушка?

Костя решительно замотал головой:

— Не знаю… Не моя…

— Здесь твои отпечатки. Я проверил по базе. Наука — штука точная… Сам малевал или кто помог? — Вожатый кивнул на граффити.

Жуков растерянно посмотрел на баллончик, потом поискал глазами друга-подельника Пантелеева.

— Значитца, так… Пока я про это никому не рассказывал. Ни Зинаиде Андреевне, ни Виктору Сергеевичу. Лично я против надписи ничего не имею, но им она не понравится. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поэтому у тебя полчаса, чтобы все стереть. И второе. Обо всех ваших проделках я сразу буду знать, поэтому завязывайте. Милиция знает все. Даже то, что вы делали прошлым летом.

— А оно не смоется… Это заграничная краска.

— А еще есть?

— Только зеленая.

— Ладно, сейчас придумаем новое название, перепишите. Ты рисовать, кстати, умеешь?

— Смотря что.

— Приличное что-нибудь.

— В детстве рисовал.

«Блеск! В детстве рисовал… Еще б сказал, в юности».

— После сходки, в смысле собрания, нарисуешь.

Тем временем вернулся с хозработ воспитатель. Был он по обыкновению мрачен и суров, как проснувшийся зимой медведь-шатун. Покраска колючей проволоки в розовый цвет не принесла ему ни морального, ни материального удовлетворения. Возвращался он через территорию первого отряда, но Татьяну Павловну опять не встретил. Идти же к ней специально не отважился.

В каморке на его раскладушке стояла пластиковая бутылочка из-под лимонада. С цветами. Маленький букетик из двух одуванчиков и трех ярко-красненьких полевых цветочков, названия которых Виктор Сергеевич не знал. На территории лагеря они росли повсюду. Сама раскладушка, в отличие от соседской, была аккуратно заправлена.

Что за хрень? Очередная подлянка? Поднимешь вазочку, а тебе на башку потолок рухнет. Или моча в голову ударит.

Виктор Сергеевич посмотрел на потолок, потом за спину. На веранде никто не маячил. Не дотрагиваясь, он осмотрел вазочку-бутылку. Никаких ниток, шнурков или проводков. А вдруг радиоуправляемая?! За то время, пока он сидел, техника далеко убежала. В бутылочке вода. Мертвая или живая? Большой вопрос.

Прикоснуться к букету он так и не рискнул. Решил бросить на амбразуру Леночку, чудный вой которой доносился из дамской палаты. Вошла во вкус, звезда юнгоградская, никак не остановится…

— Ленка, к нам в хату никто не заходил?

— Куда?

— Ну, в эту… Комнату.

— Я не видела. А что случилось?

— У меня на шконке… То есть на раскладушке… Цветы. Не ты поставила?

— Нет, — почему-то испуганно замотала головой Бичкина. — А Евгений Дмитриевич не мог?

После того, что Леночка видела накануне утром в мужской комнате, она имела право на подобный вопрос.

— Не мог, — ответил воспитатель. — Он же не пи… не пижон дешевый!..

«Убил бы гада!..»

Не дожидаясь приглашения, заинтригованная Бичкина прискакала в мужской номер. Взяла в руки вазочку, покрутила и поставила обратно на тумбочку. Потолок не рухнул, моча в голову не ударила.

— Да, интересно… А что вы волнуетесь, Виктор Сергеевич? Вам же не крапиву в кровать подложили. Кто-то хотел сделать приятное.

— Я не «симпатичный», чтоб мне цветы дарили.

Леночка не поняла зоновского значения слова «симпатичный».

— Почему? Очень даже симпатичный. У вас когда, кстати, день рождения? Не сегодня случайно?

День рождения… А действительно, когда? Кажется, зимой.

— Нет, не сегодня.

— Ну, значит, кому-то вы приглянулись. Воспитателю какому-нибудь. Девочек здесь много.

— Ежели заметишь, кто к нам жало сунет, цыкни.

— Что-что?..

— Ну, короче… Если увидишь, кто к нам ходит, скажи.

Леночка отправилась допевать арию, Виктор Сергеевич сел на раскладушку и уставился на букетик.

Запутка, однако… Может, пионеры решили вину загладить за вчерашнее ведро? А может… Татьяна Павловна? Ведь, кроме нее, Ленки и начальницы, воспитатель ни с кем не общался. Неужели?.. Правда, была еще поварешка Мальвина. То-то она свои глазки заплывшие строила да чушь прекрасную несла с сексуальным намеком. Да, скорей всего, она.

…А ведь, и правда, приятно… Особенно когда это первый знак внимания за тридцать восемь лет.

Яхту по инициативе вожатого переименовали в «Глухарек». Название грело ему душу и напоминало о славных добрых временах.

— Хорошо, не «Висячок», — заметил по этому поводу воспитатель, немного разбиравшийся в ментовском сленге.

Надпись на стене частично закрасили. «ГЛУХАРЬ FOREVER». Что означало «вечный глухарь». Изобразить чистокровного глухаря у Кости Жукова не получилось. Он плохо представлял, как выглядит сия птичка. Поэтому нарисовал гибрид петуха и филина.

Речевку переписывать не стали. Заменили одно слово. «Исчезли мамонты давно, а глухарей полным-полно!» Зинаида Андреевна на сей раз не восприняла инициативу в штыки, хотя немного удивилась.

— А почему именно «Глухарек»? А не «Петушок», например?

— Спросите у Виктора Сергеевича, — ответил вожатый, — это его идея. Якобы мы живем в тайге. А глухарь — символ тайги.

Переспрашивать начальница не стала. Сыграл свою роль авторитет Виктора Сергеевича.

Капитаном по предложению Лены Бичкиной избрали девочку, Машу Гудкову. Она приехала в лагерь во второй раз, но главное, была преданным поклонником вокального творчества вожатой.

* * *

Лагерная жизнь, выражаясь сухим производственным языком, постепенно входила в нормальный рабочий режим. Педагоги больше не подвергались массированным атакам молодежи, в силу того, что сумели установить с воспитуемым контингентом хороший психологический контакт.

Неразговорчивый Виктор Сергеевич понемногу начал общаться с народом и один раз даже сходил на вечернюю сходку вместо вожатого. Пронесло, испытание выдержал, коварных вопросов начальница не задавала. С Кольцовым они уже обращались друг к другу по имени-отчеству, причем не только при свидетелях. Привыкли. Феня, конечно, еще проскакивала в прямой речи воспитателя, но не так тотально, как в начале смены. Приходилось себя сдерживать, хотя выругаться порой чертовски хотелось. Однажды проносившийся по веранде Шандыбкин наступил на его босую ногу. Прямо на мизинец. Не исключено, специально. Посиневший от боли Виктор Сергеевич огромным усилием воли сумел остановить вырывающиеся наружу эмоции.

— Тема, в связи с этой травмой я вспоминаю твою маму.

— А вы ее знаете?

— Теперь знаю.

Тельняшку он не снимал ни днем, ни ночью. Даже в жару. Снять — все равно что написать явку с повинной. Приходилось париться. Погоды стояли дивные.

Кружок «Умелая рука» функционировал исправно. Дети научились не только лепить фигурки из хлеба и курочить всевозможные замки, но и освоили беспроводную связь под названием малява. Кружковод показал, как сворачивать длинные трубки из старых газет и изготавливать из бумаги маленькие стрелки. На стрелке можно было написать SMSку и отправить ее через трубку методом плевка. Например, в окно соседнего домика после отбоя или во время тихого часа. В результате через два дня весь лагерь был усеян стрелками-SMSками.

Перед сном Виктор Сергеевич здоровым глазом читал пионерам книжки вслух. Когда понял, что их мало интересуют похождения Красной Шапочки или Иванушки, стал рассказывать байки из тюремной жизни. Разумеется, не от первого лица и в рамках приличий.

— Один мой знакомый, тоже милиционер, случайно попал на лютую зону за… за, это не столь важно. Чисто по недоразумению. Свои же подставили. И приключилась там с ним смешная запутка, в смысле история…

Байки с романтическим уклоном нравились пацанам гораздо больше, чем глупые сказки, и каждый вечер они просили рассказать что-нибудь еще.

Иногда, как в любом детском коллективе, между воспитанниками случались стычки, а то и драчки. Воспитатель был вынужден вмешиваться. Он выявлял неправого и объяснял ему про понятия. До некоторых понятия не доходили, к ним применялись меры репрессивного характера, вплоть до ремня. Поэтому воспитателя любили далеко не все и при удобном случае чинили каверзы. Но Виктор Сергеевич уже немного отошел от первого шока и реагировал на происки воспитанников практически без мата. Конечно, ему не хватало образовательной базы, но ее заменял богатый жизненный опыт.

Вожатый тоже не отставал от напарника. В конце первой недели состоялся конкурс отрядной песни. Остальные вожатые, как принято, подошли к подготовке формально, для галочки. Взяли в библиотеке песенники и разучили с детьми чужие песни. «То березка, то рябина…», «Под крышей дома твоего…». Порожняк, в общем, как сказал бы Виктор Сергеевич.

И тут на сцену клуба вышел «Глухарек». Комиссия в лице Зинаиды Андреевны насторожилась. Как бы не выкинули опять чего-нибудь. Пионеры построились, вожатый взмахнул дирижерской веточкой.

Лист упал на таежную тропку,
Полыхает заря над рекой.
Мы отыщем дорогу надежную
К новой жизни, товарищ, с тобой.

Мы стали семьею и этим горди-и-имся,
Нам лагерь родной зимней ночью присни-и-ится,
Где мы с тобой трудились, где многого добились,
Душою стали чище, умнее и добрей…

Словосочетание «на свободе» в припеве оригинала было грамотно заменено вожатым на нейтральное «зимней ночью». Хотя, в принципе, под шумок, сошло бы и прежнее.

Зинаида Андреевна чуть не прослезилась. И без колебаний отдала победу шестой яхте. Мо-ло-д-цы! Мо-ло-д-цы! Даже текст сами написали!

К сожалению, не удалось выиграть конкурс на лучшее оформление яхты. Воспитатель умел рисовать только крестики, а вожатая Леночка была искусна лишь в вокале. Поэтому плакаты малевал хулиган Жуков. Который, как выяснилось позже, и не малевал вовсе, а перепоручил рисовать их шнырям, пардон, младшим товарищам, среди которых не нашлось ни Шишкиных, ни Малевичей.

На первые же выходные с большой земли приезжал на конспиративную встречу Сергей. Доложить обстановку. Вести не особо обрадовали педагогов. Розыск их персон не только не ослабили, а наоборот, прислали подмогу из соседних регионов. За головы беглых каторжников местный шериф объявил награду в тысячу золотых талеров. Негласно было разрешено живыми их не брать.

Во-вторых, информация Татьяны Павловны не оказалась газетной уткой. На окраине Тихомирска, в тайге, действительно нашли задушенную и ограбленную женщину. Никто в городе не сомневается, что ее убили беглецы. Еще на них хотят повесить нападение на часового в местной воинской части — там оглушили часового и отобрали автомат с двумя рожками. Мать Сергея, Надежда Михайловна, осторожно поинтересовалась, до конца ли сын уверен в честном облике своих приятелей. К ним в квартиру все-таки нагрянули гости из отдела собственной безопасности и как бы невзначай произвели основательный обыск. Но ничего не нашли, а матушка даже на перекрестном допросе не выдала страшной тайны. Одно успокаивает: розыск беглецов носит больше бумажный характер — приданные силы добросовестно пропивают командировочные и дальше двора общежития-гостиницы редко куда выходят. И сюда точно не приедут.

Педагоги попросили сообщника привезти новые бритвенные станки и сменное белье. Иначе вонь от нестиранных тельняшек скоро начнет привлекать голодных волков, а дети начнут прятаться под кровати.

С Татьяной Павловной Виктор Сергеевич по-прежнему вел себя, как скромный школяр, боясь оказывать какие-либо знаки внимания. Общались они в основном на темы поведения Арсения и погоды. Хотя, как показалось воспитателю, она проявляла к нему определенный интерес. И не только по производственной линии. Впрочем, Сумрак плохо разбирался в женщинах, а ее улыбки могли означать все что угодно. Он пока так и не решился выяснять, что там у Татьяны Павловны с личной жизнью. Парадокс, но любой вариант ответа его бы не устроил. Будь она несвободна, он бы здорово переживал, а будь свободна — переживал бы еще больше, ведь у его чувств к ней никаких перспектив. Был третий вариант — не попадаться маме Арсения на глаза и каленым железом выжечь ее из сердца. Но не получалось. Больше второе, чем первое. Да еще Евгений Дмитриевич со своими ужимками. Как начнет к ней подкатывать, так и хочется ему хук справа зарядить. Про букетик в бутылочке тоже у нее не уточнял. Через неделю, кстати, в комнатке появился новый. Мало того, под бутылкой лежало вырезанное из тетрадного листа раскрашенное розовым фломастером сердечко. И опять не удалось засечь дарителя. Вожатый в засаде сидеть отказался, мол, хватит — за десять лет насиделся. Поклялся, что к подарку никакого отношения не имеет. Если бы, не дай бог, влюбился бы в напарника, так бы прямо и заявил, а не подкидывал ему на шконку букетики и сердечки.

— Слушай, — как-то раз после отбоя стеснительно обратился к нему воспитатель, — у меня вопрос один… Личный. Только между нами.

— Задавайте, Виктор Сергеевич. Отвечу с удовольствием, если смогу.

Помявшись, Сумрак наконец решился:

— Как сейчас… В общем, как за женщинами ухаживают?

— Чего, запал, что ли, на кого?

— Пока нет, но на воле пригодится.

— Понятно. За то время, пока вы, уважаемый Виктор Сергеевич, находились в местах лишения свободы и воевали в Чечне, отношения между полами существенно упростились. Это раньше там цветочки, конфетки, песни под луной… А нынче в вашем возрасте женщин не соблазняют. Их покупают. Как на рынке. Но покупать вам, как я знаю, не на что. Поэтому попробуйте на халяву. Подходишь к дамочке, спрашиваешь, не помешаешь ли? Если разрешит, подсаживаешься и… все.

— Что «все»?

— Предлагаешь заняться любовью. Можно, конечно, пару анекдотов рассказать, поюморить, а лучше книжку какую-нибудь обсудить или кино. Для верности. Если не разрешит присесть, значит — пролет. Ну а разрешит — считай, повезло.

— Хорош глумиться! Я серьезно спрашиваю!

— А я серьезно и отвечаю! Двадцать первый век на дворе. Компьютерные технологии. Сейчас по Интернету девок клеят.

Воспользоваться советом напарника Виктор Сергеевич сумел только отчасти. Возвращаясь из столовой, заметил Татьяну Павловну. Она сидела на траве, постелив полотенце, и читала какую-то книгу.

— Не помешаю? — волнуясь, произнес «пристрелочную» фразу Виктор Сергеевич.

— Ой, Виктор Сергеевич… Нет, конечно. Присаживайтесь.

Сумароков опустился рядом.

«А не заняться ли нам любовью?»

— Хорошая погода.

— Замечательная, — согласилась воспитатель первого отряда.

Его опять начало клинить, и только неимоверным усилием воли он сумел взять себя в руки. И то не до конца.

— Что читаем?

— Ошо, «Вопросы воспитания». Не читали?

— Ну как же… Давно, правда… Еще в педучилище.

— Надо же… И как вы к нему относитесь?

— К Ошо? Хорошо… Читать можно. Хотя, по мне, Сенека круче.

— Интересно… Вот послушайте, что я сейчас нашла… — Татьяна Павловна опустила глаза на страницу: — «Весь наш образ воспитания детей направлен на то, чтобы сделать их рабами — рабами политических идеологий, социальных идеологий, религиозных идеологий. Мы не даем детям ни малейшего шанса думать самим, искать свое собственное видение»… Или вот еще: «Вы учите детей вещам, которых не знаете сами». По-моему, это очень верно. Посмотрите, мы приучаем их жить строго по режиму, потом они будут так же приучать своих детей… А в итоге — психологическое рабство.

— Без режима нельзя, — Виктор Сергеевич на несколько сантиметров пододвинулся к воспитательнице, — бардак.

— Конечно. Но нельзя расписывать все по минутам. Дети к этому быстро привыкают и отучаются жить и думать самостоятельно… Разве не так?

«Не дай бог, Татьяна Павловна вам на зону попасть с такими мыслями! Сгноят вместе с вашим Ушу, или как там его…»

— Да, наверное, — вслух сказал воспитатель и решил воспользоваться вторым советом вожатого: поюморить: — Я вот тоже на днях детям книжку читал. Про Курочку Рябу. В детстве читал и не задумывался. А тут вдруг задумался. Пурга полная! Кура рожает яйцо из золота. Пенсионеры, вместо того чтобы загнать его подороже, начинают бить. Оно не бьется. Тут несется мышь. Машет хвостом и разбивает. Это какой же должен быть хвост?.. Но суть не в том. Старые в истерике. А спрашивается, почему? За что боролись, на то и напоролись. Сами же разбить мечтали. А курица вообще фокусница, человеческим языком база… говорит. Так и так, рожувам еще яйцо. Я вот спрашиваю, какой смысл в этой истории?

Татьяна Павловна улыбнулась. Виктор Сергеевич расценил это как хороший знак и пододвинулся еще чуть-чуть. Уже можно и руку на плечо положить.

— А этот сказочник нерусский, как его — Андерсен, — продолжал блистать познаниями воодушевленный педагог, — ему вообще в дурке место. Я чуть не оборжался. Короче, одна мамаша баловала дочку. Дочка оборзела, бросала в лужу хлеб, чтобы не испачкать свои красные башмачки. Но тут пришел Справедливый топорик и отрубил девочке ножки.

— Господи, неужели у него есть такая сказка?! — ужаснулась Татьяна Павловна.

— Могу принести, у нас в ха… на яхте лежит.

— Кошмар! Вообще-то Андерсен был очень несчастным человеком. Одиноким. Всю жизнь искал единственную и неповторимую женщину, но так и не нашел. Тут и не такое сочинишь.

— Просто тогда не было интерната.

— Какого интерната?

— Ну, этого, компьютерного…

Татьяна Павловна рассмеялась. Нет, в Викторе Сергеевиче что-то определенно есть. Внешне серьезный, но в душе очень ироничный человек. Хорошее сочетание. Да и симпатичный, даже с повязкой на глазу. Мужественное лицо, как у Джорджа Клуни. Чувствуется, много повидал в жизни. Одна Чечня, наверное, чего стоит.

— Вообще вы с Евгением Дмитриевичем молодцы.

— Почему?

— Взяли шестой отряд. Зинаида Андреевна мне предлагала, но я отказалась, несмотря на то что сын там. Не смогла бы. Это ж самый неуправляемый возраст. С моими хоть по-взрослому поговорить можно…

— Ну, с нашими тоже… Смотря как разговаривать, — воспитатель прикинул, что словесная артподготовка прошла успешно и можно идти в атаку. Книжки и кино оставим на потом.

Он практически вплотную приблизился к ничего не подозревающей женщине. «Ну, давай, не дрейфь! Ты же не пионер сопливый! Ты настоящий, крутой мужик! Все делают это, чем ты хуже?! Это же просто, очень просто!»

— Татьяна Павловна?

— Да…

Пауза.

— Вы что-то хотели спросить?

— Да… Вам Ремарк нравится?

«Черт! Черт!! Черт!!! Какой, в задницу, Ремарк?!»

— Очень…

«А не заняться ли нам любовью?»

— Мне тоже. Особенно про лагеря. Помните, у него в одном романе такой эпизод есть…

«Куда тебя понесло?!»

— Муж с женой сидят в соседних концлагерях. Мужском и женском. Долго сидят. Человеческий облик, можно сказать, потеряли. И тут предоставляется возможность встретиться на пять минут. Через колючую проволоку. Так вот жена ухитряется найти в лагере старую свеклину, ночью варит ее и из отвара делает помаду и маникюр. Чтобы понравиться мужу. Представляете? Война, концлагерь, еле копы… ноги передвигаешь, не до помады, одним словом. А она варит…

Татьяна Павловна посмотрела на воспитателя уже не только с профессиональным интересом. По крайней мере воспитателю так показалось.

— Да, я помню этот эпизод. Роман «Ночь в Лиссабоне».

— Точно.

— Человек в любых условиях остается человеком.

«Все, теперь можно! Она готова. На счет три. Раз, два…»

Воспитатель поднял руку…

— Виктор Сергеевич…

За спиной стоял юный друг милиции Юра Ложкин.

— Чего тебе?

— Вас Евгений Дмитриевич ищет. В умывальной вода кончилась, он говорит, ваша очередь таскать.

«Спасибо тебе, Евгений Дмитриевич. Большое пионерское спасибо… Умеете вы, менты, кайф обламывать. Но ничего, ножичков у нас на всех хватит…»

— Придется идти, — воспитатель поднялся с травы.

— Конечно… Ничего. Мы же не в последний раз видимся. Потом договорим.

Улыбка… Как бритвой по горлу…


Утром следующего дня, когда воспитатель умывался, к нему подкралась девочка из их отряда. Имена пацанов педагог уже запомнил, но девочек пока не успел.

— Виктор Сергеевич, хотите, я вам на шею полью? Вам ведь неудобно — гипс намочите…

Сумароков растерялся, не зная, как и реагировать. Потом кивнул:

— Ну, полей.

Девочка взяла бумажный стаканчик, зачерпнула из рукомойника воды. Она была худенькой, словно головастик. Штопанные на коленках колготки, явно маловатое платье, туфельки с потертыми хлястиками. Воспитатель, не спуская с нее глаз, нагнулся над раковиной. Что у нее на уме? Очередная шуточка? Но девочка уверенно вылила воду на его шею.

— Я могу каждый день поливать. Мне не жалко.

— Тебя как звать?

— Лиза.

— Благодарю, Лиза… Я сам.

Через неделю Виктор Сергеевич сходил к докторше Маргарите Сергеевне, и та сняла ему гипс с руки и повязку с глаза. Синяк практически прошел, зрение восстановилось. Посоветовала массировать руку и предложила свои услуги, но воспитатель отказался. Взял в столовой коробок спичек, чтобы разрабатывать руку, перекатывая его между пальцев. Торс от бинтов он освободил сам, накануне. Ребра не беспокоили — по всей видимости, срослись.

Вообще персонал лагеря относился к нему довольно тепло, что было для Сумрака неожиданностью. Наверное, к раненым всегда относятся лучше, чем к остальным. Мальвина Ивановна постоянно плотоядно улыбалась и предлагала к полагающейся пайке не полагающийся алкоголь. (Как выяснилось, она была не только веселой, но и активно выпивающей теткой.) Сторож при встрече уважительно жал руку и делился новостями мировой политики, которой живо интересовался. Про Зинаиду Андреевну и вообще говорить не приходилось. Сама любезность. И это не могло не сказываться на положенце. Сейчас он напоминал айсберг, двадцать лет плававший в холодном океане и неожиданно попавший в теплое течение. Он даже стал выносить по утрам ночную вазу. Когда вожатый подколол его, напомнив о понятиях, Виктор Сергеевич спокойно ответил:

— А я глаза закрываю, когда выношу. Слепая масть не катит.

Пока в оппозиции держались только Арсений и его ближайший круг. Увидев педагога без гипса, сын Татьяны Павловны тут же подбежал к нему:

— О! С выздоровлением, Виктор Сергеевич! Хотите, по руке вам погадаю.

— А ты умеешь?

— Конечно. Мама научила.

— Ну, погадай… — Воспитатель протянул ладонь.

— Так… Вот это линия жизни. Очень длинная. Но извилистая. Вы станете капитаном дальнего плавания… Ой! Ваш корабль попадет в шторм и потерпит крушение. Все утонут, но вы нет… Знаете, почему?

— Почему?

— А оно не тонет…

Пока воспитатель переваривал услышанное, пацан успел сигануть за угол домика.

Ну что тут поделать? На зоне понятно — заточку в пузо, и все воспитание. А с этими недомерками как быть?.. Ремня всыпать? Так он матери настучит, а огорчать Татьяну Павловну ну очень не хотелось.

В другой раз воспитатель застал Пантелеева и Жукова за серьезнейшим занятием — подглядыванием в девчоночий туалет через щелку в задней стенке. По возможности корректно сделал замечание:

— А по ушам?

Той же ночью был жестоко наказан, проснувшись от неприятных ощущений в районе поясницы. Мокро. Испуганно вскочил со шконки, зажег свет. На простыне желтело внушительное пятно. Неужели недержание заработал? Трендец!

— Описались, Виктор Сергеевич? — простодушно поинтересовался проснувшийся сосед. — Бывает, не переживайте. Наверное, застудились, пока у запретки лежали. Или сфинктер слабый.

Но от пятна пахло совсем не так, как полагается в подобных случаях, а даже наоборот, довольно приятно.

— Черти! Это же сок!

На второй ужин в тот вечер подавали апельсиновый сок. Чем обидчики и воспользовались.

— А ведь могли и настоящей мочи подлить, — заметил вожатый, — радуйтесь.

— Я завтра защелку поставлю. Иначе не выживем.

Объявлять открытую войну «глухарятам» воспитатель не решился, хотя и очень хотел. Последствия могли быть ужасающими. С обоюдными жертвами.

— Надо вызвать «Тайфун», — посоветовал Евгений Дмитриевич, — пускай усмиряют.

— Против них «гоблины» бессильны.

На следующий день шестую яхту посетила Зинаида Андреевна.

— Товарищи, у меня к вам серьезное дело. Завтра мы открываем купальный сезон. Во-первых, надо помочь плавруку. Дети любят заплывать за ограждения, что недопустимо. А он в одиночку проследить не сможет. Кто-то из вас должен дежурить в лодке.

— Без проблем, — согласился вожатый, — Виктор Сергеевич прекрасно плавает. Практически не тонет.

— И второе. Открытие купального сезона мы решили совместить с праздником Нептуна. По сценарию один из вас должен изображать Нептуна, а второй — Черта. Черт спрячет в лагере волшебную грамоту, а дети должны найти ее и принести Нептуну. Только тогда он разрешит купаться.

— Чур, я — Нептун! — мгновенно застолбил вакансию Евгений Дмитриевич.

— Прекрасно, — согласилась Зинаида Андреевна, — тогда Виктор Сергеевич — Черт. Тем более он на него немножко похож.

— Я что, в натуре, черт?!!

Если бы на зоне кто-то посмел назвать положенца чертом, расплата последовала бы мгновенно. До вечерней проверки наглец вряд ли дожил бы.

— Да, — спокойно ответила начальница. — В вашей натуре действительно есть что-то такое бесовское… Я бы даже сказала — демоническое… Возьмете в клубе реквизит — рога, парик, хвост. Грамоту надо разорвать на семь кусочков и каждый спрятать на территории отрядов. Но так, чтобы дети смогли их найти.

Миролюбивый тон Зинаиды Андреевны немного успокоил Виктора Сергеевича. Но менту поганому он этого не простит. Кем его только не выставлял! Но всему есть предел! Черт — это уже двадцать два, перебор. Черт — это же хуже пидора! С чертями на зоне порядочному человеку не то что разговаривать — смотреть на них западло!

— Когда дети найдут кусочки, все собираемся на пляже. Черт не должен пускать детей в воду, но Нептун его прогонит, как только прочитает грамоту. Вот здесь ваши тексты. Они небольшие, до утра надо выучить. Грамоту я передам на вечерней летучке.

Оставив текст, Зинаида Андреевна удалилась.

— Ты что творишь, мусор? — играющие на скулах желваки говорили, что Виктор Сергеевич не шутит. — Какой я тебе черт?!

— Вы хотите быть Нептуном, Виктор Сергеевич? Бога ради. Пожалуйста. Только придется снять тельняшечку. Нептун в тельняшке — это несерьезно. Устроит?

Воспитатель продолжал играть желваками, но напор чуть поубавил.

— А черт? Он же тоже без тельняшки.

— Замажь надпись грязью. Никто не удивится. Это же черт!

— Не могу я чертом быть!

— Я тебе в сотый раз напоминаю: ты не в зоне. Играть черта и быть чертом — две большие разницы. Кончай страдать, ступай в клуб за рогами… И, смотри, хвост не забудь!..


Ранним утром в каморке Виктор Сергеевич с болью в сердце принял образ отрицательного сказочного героя, крайне не почитаемого в местах скопления порядочных людей. Напялил парик из мочалки, пятачок на резиночке, рожки. К шортам подвязал хвост с кисточкой, вставил в рот пластмассовые клыки. Черной гуашью обвел глаза, подкрасил губы. Предстояло еще замазать торс. Гуаши оказалось слишком мало, воспитатель решил воспользоваться сажей. Сажу можно было раздобыть только на кухне, у поварешки Мальвины Ивановны. Лагерь еще спал, Виктор Сергеевич, завернувшись в простыню, поскакал в столовую, придерживая хвост, чтобы не отвалился.

Мальвина Ивановна уже приступила к выполнению своих прямых обязанностей. На дровяной печи варила овсянку в огромном котле, прижимая ко лбу мокрое полотенце. Чувствовала она себя в это утро препротивно. Ибо накануне заглянула к своей подружке, вожатой второго отряда. И не с пустыми руками. Водку ей покупал в Тихомирске экспедитор. Разумеется, шеф-повар не была законченной пьяницей, но любила скрасить тяжелые поварские будни стаканчиком-другим крепкого, но, увы, не качественного алкоголя. Обсуждая лагерные сплетни, в том числе и мужчин, они поглощали «огненную воду», совершенно забыв о предупреждении на этикетке, что чрезмерное употребление вредит здоровью. Особенно психическому. Поглотили довольно много. Сто граммов для Мальвины Ивановны были как динозавру дробина. Соответственно, пришлось принять на могучую грудь гораздо больше. Расплата, как всегда, наступила утром. Опохмелиться оказалось нечем. Пришлось лечиться мокрым полотенцем и свежим воздухом. Но к станку повариха все же встала, боялась потерять хлебное место. Зинаида за такие «заплывы» могла запросто турнуть ее из лагеря…

Обернувшись к полке, чтобы взять соль, она вздрогнула от ужаса и стала медленно оседать на пол… Мальвина Ивановна, как женщина частично образованная, с детства помнила, что главным симптомом белой горячки являются зеленые чертики. Они приходят, когда наступает последний праздник Нептуна.

Посетивший ее чертик сиял белизной. Что не особо сильно облегчало положение вещей. Черт, он и в Африке черт. Рога, пятачок, хвост. Все как полагается. Улыбается, сволочь…

«Допилась!» — это был последний вывод, сделанный несчастной поварихой, прежде чем сознание покинуло ее стодвадцатикилограммовое тело.

— Мальвин Иванна, ты чё? — Черт скинул простыню и успел подхватить жертву белой горячки. Удержать, правда, не смог — не его весовая категория. Похлопал по щекам, приложил ухо к пышной женской груди. Дышит. От жары, наверное, свалилась. Схватил ковш с водой и опрокинул на лицо несчастной. Подложил под голову полотенце.

Мальвина Ивановна на секунду открыла глаза, увидела перед собой черную рожу с пятачком и рогами, хотела чтото прокричать, но не смогла. Обморок из легкого превратился в глубокий. «Не померещилось…»

Курсов оказания первой помощи здорово растерявшийся Виктор Сергеевич не заканчивал, поэтому выскочил из кухни, завернулся обратно в простыню и поскакал будить врачиху. Та, слава Богу, оказалась дамой непьющей, к тому же на стук в двери спросила: «Кто?» Узнав голос воспитателя, открыла. Смогла устоять на ногах.

— Да вы на прикид не смотрите! По жизни я не черт. Это для праздника. Там Мальвина загибается. На кухне.

— Господи, Виктор Сергеевич… Нельзя же так. Мы же уже не дети — так и до инфаркта недалеко.

Мальвину Ивановну инфаркт миновал. Врачиха быстро привела ее в чувство. Унюхав при этом неприличный выхлоп. Объяснила, что, если так будет продолжаться, черт придет настоящий.

— А это какой был?

— Лагерный.

Каша подгорела, но по сравнению с радостью, которую шеф-повар испытала от слов доктора, это была такая мелочь… Но с сегодняшнего дня все — ни капли в рот! Абы что на этикетках писать не будут.

Извалявшись в саже, воспитатель вернулся на яхту. Грамоту он разорвал накануне вечером, тогда же спрятал ее части возле домиков. Прятал, естественно, не основательно. Или засовывал между веток деревьев, или просто клал под камень.

Проснувшийся Евгений Дмитриевич по достоинству оценил внешний вид воспитателя:

— Вот из-за таких, как вы, нашу страну и не принимают в ВТО.

— А чего это такое?

— Секция дисциплины и порядка. Только на мировом уровне.

— Ну и не хер там делать.

После завтрака вожатый дал сигнал к началу оперативно-розыскных мероприятий по обнаружению заветного фрагмента грамоты. Народ бросился потрошить урны, ворочать камни, а коварный Шандыбкин под шумок заглядывал девчонкам под юбки.

Черт, вернее, исполнитель его роли, сидел в каморке и наблюдал за происходящим через щелочку. Появиться во всей красе, согласно сценарию, он должен был только на пляже. Сейчас же ему было просто интересно — найдут, не найдут?.. Даже азарт появился. Фрагмент он спрятал в кустах за умывальной.

Неожиданно Виктора Сергеевича прошиб холодный пот. Арсений со своим лепшим корешом Костей Жуковым пытались оторвать половую доску в беседке! А их диалог и вообще был прекрасен, как оправдательный вердикт.

— Я сам видел, как он тут шарился!

— Точно! Глянь, доску кто-то недавно отрывал.

— Тащи ножик!

Шухер! Атас! Пожар! Детективы хреновы! Я ведь действительно вчера проверял доски. Углядели!

— Костян, зырь — черт бежит!

Черт не бежал, он летел, размахивая нептуновским трезубцем, словно индеец копьем. Хвост, зацепившись за перила лестницы, оторвался.

— Съем, бл…!!!

Пацаны, поняв, что черт бежит по их души, удрали от трезубца подальше. Рогатый же прыгнул в беседку и, тяжело дыша, уселся прямо на пол. Пантелеев с Жуковым логично рассудили, что угадали, где спрятан фрагмент грамоты, и принялись выкуривать врага из беседки, обстреливая его шишками и камнями. Через минуту к ним присоединились все остальные воспитанники мужеского пола. Некоторые снаряды попадали в цель, причиняя ощутимые физические страдания.

— Подонки, подонки! — словно Жириновский на трибуне, кричал несчастный черт, закрывая голову руками. — За что?!

Смерть среди извергов!!! Где там вожатый?!!

— Отдавай грамоту, чертяка, отдавай!

Шандыбкин сбегал в палату за рогаткой и открыл из нее прицельный огонь. Кто-то воспользовался плевательной трубкой и шариками от подшипника. Очень хорошее оружие: бьет точно и больно. Когда еще такой приятный шанс представится? Безнаказанно поглумиться над воспитателем?

— Грамота за парашей! Тьфу ты, блин, за умывальником!..

— Врешь, черт! Уходи, уходи!

Спасла положение дел капитанша Маша Гудкова, которая обнаружила заветную бумажку за умывальником.

— Ура!!! Я нашла!

Пацаны прекратили обстрел и умчались проверять информацию и подлинность находки. Черт остался на полу зализывать раны. Все, терпение лопнуло! Первый приблизившийся рисковал получить трезубцем в глаз, невзирая на возраст. Это же не дети! Это сволочи! Беспредельщики! Прапор на зоне себе такого не позволяет!

— Виктор Сергеевич, вам очень больно?

Сумрак резко обернулся на голос и вскинул трезубец. Возле беседки стояла Лиза. Он опустил руку.

— Больно… Но не очень.

— Вот, вы потеряли.

Девочка протянула ему хвост.

— Благодарю…

Воспитатель поднялся с пола.

— Хотите, я помогу привязать? — предложила Лиза, кивнув на хвост.

— Не надо. Я сам.

Из-за умывальной раздались победные голоса. Юные стрелки установили подлинность бумаги. Виктор Сергеевич, потирая ушибы, вернулся в каморку и, кряхтя, прилег на раскладушку. Вожатый уже умотал на пляж, готовился к празднику.

На полу валялся лист с текстом. Сумрак поднял его и поднес к глазам, повторить на всякий случай.

«Готов мутить я воду день и ночь,
И пакости ребятам делать я не прочь.
С великим наслажденьем, ведь я всегда в движении.
Поссорить всех — вот главная забота,
И гадости изобретать — моя работа.
Купаться вас, ребятки, не пущу,
Все игры и забавы запрещу!»

Ну точно про Гладких…

«Черт встает у воды, корчит рожу и пугает детей. Нептун командует детям: „В воду его!“ Черт в страхе убегает».

Успеть бы убежать…


Успел. Хотя было трудно. Все-таки возраст. А эти лбы-акселераты носятся, как скаковые жеребцы. Особенно из старшего отряда. От спецназовца легче удрать, чем от них. Хорошо, лагерь недалеко от озера.

В умывальной он отдышался, снял с себя реквизит, смыл с груди сажу, а с лица гуашь. Натянул тельняшку и вернулся на пляж. Праздник уже завершился. Вожатый, все еще в костюме Нептуна, катался на лодке вокруг ограждения. Отряды купались по очереди. «Глухарек» уже открыл сезон, сейчас детишки-шалунишки с визгом носились по песку.

Татьяна Павловна загорала, сидя на старом бревне, валявшемся в траве сразу за береговой линией озера. Заметив Виктора Сергеевича, она приветливо помахала рукой. Тот подошел и присел рядом. От вида ее полуобнаженного тела у него началась сердечная аритмия. «Лепила, мы теряем его!»

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич! Вы такой замечательный черт! Очень убедительный, — сделала комплимент воспитатель первого отряда. — Мне очень понравилось. В прошлом году было совсем не то.

— Да не черт я… Это так — маскарад, — защитил свою честь положенец.

— Не сердитесь. Конечно, не черт… А почему вы не загораете?

— Нельзя мне… Это, как ее… Аллегрия.

— Аллергия? На солнце?

— Да… Пузырями покрываюсь.

— Сочувствую. И купаться не будете? Вода просто прелесть. Теплая, как на Черном море.

— Потом… Пускай мальцы сперва.

«Надо же, — подумала Татьяна Павловна, посмотрев на воспитателя, — с виду такой суровый, а в душе совсем наоборот, все для детей…»

— А у вас дети есть? — тихонько спросила она. — Я имею в виду, свои?..

Виктор Сергеевич покачал головой.

— Нет… Не сложилось. Я и женат-то не был…

— Принципиально?

— Нет… Так получилось… То одно, то другое… А теперь вроде как поздно. Староват.

— Ну, какой же вы старый, — улыбнулась Татьяна Павловна, — самый расцвет.

— Арсений сказал, ваш муж чалит… сидит, — рискнул спросить Виктор Сергеевич.

— Я не замужем… А отец Арсения действительно сидит, — улыбка исчезла с лица женщины.

— За что?

Татьяна Павловна немного помолчала.

— Он первый раз в двадцать лет сел. Пьяного обобрал. Не один, в компании. Вышел в двадцать три. Я как раз тогда в институт поступила, на заочный. На танцах познакомилась. Он мне таким романтичным показался. Знаете, этакая несчастная жертва обстоятельств и режима. Ухаживать начал, словно принц. У меня голова и закружилась. Влюбилась без памяти… А время, сами помните, тогда какое было. Рэкет, бандиты. Он и связался. Образования никакого, профессии нет. Зато авторитет — в тюрьме сидел, жизнь знает. Меня подарками задаривал, в любви клялся… Я уговаривала, чтоб за ум взялся, на нормальную работу пошел. Когда забеременела, думала, угомонится. Да какое там. В общем, романтика быстро закончилась. Посадили моего принца за групповое изнасилование и убийство. С приятелями в бане отдохнули.

— А сидит где?

— Не знаю даже… Я сразу сказала, что ждать не буду. Да и не нужна я ему была. Так, подвернулась под руку… Потом родила Арсения, закончила институт, устроилась в лицей.

— И что? Никого больше не нашли?

— Поначалу никого и видеть не хотела. Все мужики сволочами казались. Потом успокоилась, но… Тихомирск не такой большой город… Свободных мест нет, как пишут в гостиницах. Полгода с одним жила. Алкашом оказался. Выгнала. Но мне с мамой и Арсением вполне комфортно.

— А тот, первый? Он же выйдет.

— Ну и что? Он уж и забыл про меня. И потом, наверняка снова сядет. Я уверена — кто туда хоть раз попадет, неважно за что, нормальным человеком не выходит. Такая система. Вы согласны?

Виктор Сергеевич опустил глаза в песок и еле слышно ответил:

— Не знаю… На себе не проверял.

— Ну, зато я теперь опытная. Больше никакой экзотики, хватит. Судимый — скатертью дорога.

— Но, бывает, исправляются.

— Пускай. Только без меня.

«Вот и сказочке конец…»

К ним подбежал Арсений.

— Хай, муттер! Можно я с твоим отрядом искупаюсь? Жарко очень, а наша очередь через час. Да они еще и по-немецки разговаривают…

— Спрашивай у Виктора Сергеевича. Он же твой воспитатель.

— Виктор Сергеевич, можно? — Расстроенный отпрыск повернулся к Сумарокову, предполагая, что вряд ли получит добро.

— Нет… Это не по поня… Чем ты лучше остальных? Мама мамой, но… Жди.

Арсений одарил воспитателя добрейшим взглядом. «Готовьтесь, уважаемый Виктор Сергеевич: сок в кровать — это такая мелочь. Вы даже не представляете…» Обдав педагога порцией песка из-под ног, умчался прочь.

— Правильно, что не разрешили, — посмотрела ему вслед Татьяна Павловна, — а то я его слишком разбаловала.

Они болтали еще минут тридцать, пока плаврук не вызвал к купальне первый отряд.

Татьяна Павловна отправилась строить своих подопечных.

Виктор Сергеевич прошел около километра вдоль берега озера, осмотрелся и, убедившись, что его никто не видит, снял тельняшку и с разбега прыгнул в воду. Испугался, не разучился ли плавать? Нет, не разучился, все-таки на Волге вырос. Перевернулся на спину и, зажмурившись от удовольствия, погреб на глубину.

Он моментально забыл обо всех своих проблемах и переживаниях. Неожиданно увидел на горизонте большой железнодорожный мост и поплыл к нему. Надо обязательно прыгнуть с него, ведь тогда он так и не рискнул нырнуть… Но сейчас обязательно нырнет. И докажет, что не трус.

Это было его первым купанием за последние двадцать лет.

Вечером в клубе в честь праздника показывали мультики. Старые, советские. Про Винни Пуха, про Волка и Зайца, про Льва-фокусника, про Бременских музыкантов. Виктор Сергеевич видел их когда-то в детстве. Он стоял в дальнем углу зала и, не отрываясь, смотрел на экран. Неожиданно экран расплылся, изображение помутнело. Воспитатель протер ладонью глаза. Ладонь была мокрой.

Жарковато здесь, однако…


Арсений сдержал честное пионерское слово. Утром воспитатель проснулся с доброй порцией зубной пасты на лице.

* * *

— Слышь, а кто такие ботаники? И эти, погоди… Лузеры?

— Это ты к чему? — удивился Кольцов.

— Я когда брился в умывальне, треп пацанский слышал. Тема с Арсением базарили. Короче, ты ботаник, а я — лузер.

— Я — ботаник? — переспросил Евгений Дмитриевич, задумчиво глядя на Виктора Сергеевича.

— Ну да. Ты.

— Вообще-то ботаники растениями занимаются. Изучают там, выращивают. А лузеры?.. Без понятия. Погоди, сейчас узнаем. Юный друг милиции! Комм цу мир!

— Слушаю, Евгений Дмитриевич!

— Кто такой ботаник и лузер?

— Это тупой и еще тупее. А что?

— Ничего. Спасибо, свободен.

Педагоги искренне огорчились. Воспитатель огорчился больше.

— А почему это я тупее?

— Устами младенцев… Детей не проведешь, они сердцем чуют. Что есть, то есть. Видимо, вы что-то не догоняете в педагогике, Виктор Сергеевич.

— Я не догоняю?! Да если б не я, они бы тебя на три буквы в открытую посылали! Это ты с ними сюсюкаешься да стучать учишь!

— Детей надо баловать! Только тогда из них вырастают настоящие разбойники! Я цитирую Андерсена.

— Для меня лунявые — не авторитет!

— Вот поэтому ты и лузер!

— А в морду не хочешь, ботаник… Сын ботаника и внук ботаника.

— Ну попробуй! Самый крутой, что ли? Давно рога не отбивали?

— Что?!!..

Легкий тычок. Ответ. Тяжелый тычок. Ответ. Удар. Ответ. Понеслось! Кр-р-расота!

Приятно смотреть, когда спорят настоящие мастера педагогики. Успевай только очки считать!

— Да ты ни хера в воспитании не смыслишь, пездагог!!!

— Чья бы мычала! Макаренко недобитый! Пионер зажатый!

— Товарищи, что это вы делаете?!!

Брэк! Звучит гонг.

— Виноваты, гражданин начальник… Готовимся к спортивному празднику! Разрешите продолжить?

— Продолжайте… Но лучше готовьтесь к родительскому дню. Осталось две недели. Надо придумать и разучить праздничную программу для родителей. У вас есть какие-нибудь идеи?

— Конечно! История государства Российского! И патриотично, и зрелищно. Спросите у Виктора Сергеевича. Он видел.

— Неплохая, кстати, мысль, — одобрила начальница, — надо прикинуть. Спасибо!


После обеда Виктор Сергеевич вернулся на яхту немного раньше, чем обычно. Не было аппетита, он выпил чаю и съел пару сушек. Слишком много переживаний, жратва в рот не лезла. Да еще лузером обозвали. Поднимаясь по ступеням крыльца, заметил Лизу, выскочившую из их каморки. Защелку он так и не поставил, у завхоза не нашлось ни одной.

Воспитатель не погнался за ней и не окликнул. Заглянул в каморку. На раскладушке стоял свежий букетик. Несколько ромашек, одуванчики. Под бутылочкой сердечко…

Ну, дела!.. Влюбилась, что ли?

Он не пошел разбираться. Что ей предъявить? Рано тебе еще, соплявка, о таких вещах думать. Иди в куклы играй.

Решил посоветоваться с опытным педагогом, с Татьяной Павловной.

— Да, такое случается, — подтвердила она, — некоторые девочки влюбляются в учителей или вожатых. Естественно, по-детски. Никакой патологии в этом нет. Как правило, они придумывают в своем воображении доброго волшебника или просто благородного рыцаря. И потом узнают в ком-то созданный ими образ. Видимо, ей не хватает в жизни отцовской ласки.

— Но почему именно я?

— Значит, вы и есть этот добрый волшебник. Поздравляю.

— И какие теперь мои действия?

— Ничего. Ведите себя, как и прежде. Закончится лето, вы уедете, и все пройдет само собой. Через полгода она вас забудет.

«А вы?..»

Виктор Сергеевич сходил в штаб, попросил у Зинаиды Андреевны папку с анкетами отдыхающих, нашел Лизину. Как и предполагала Татьяна Павловна, в графе «отец» стоял прочерк. Мать работала уборщицей в магазине.

Вечером к воспитателю подошла Леночка Бичкина:

— Виктор Сергеевич, мальчики придумали идиотскую забаву. На дверях в палаты есть петли для замков. Они суют туда палочки и бьют в двери ногой!

— Зачем?

— Кто сломает самую толстую палочку, тот и победил! Гоша Макеев засовывал палочку, а кто-то ударил. В итоге вывих пальца! Скажите им, чтобы прекратили. Неужели других игр мало?

«Преф, сека, бура…»

— Хорошо, поговорю.

Воспитатель кинул клич, пионеры нехотя собрались возле беседки.

— Пацаны, вы знаете, что случилось с Гошей Макеевым. Доигрался хрен на скрипке — очень музыку любил… Я только что из санчасти. Так вот…

Пионеры перестали шушукаться и насторожились.

— У него не просто вывих, а кесарево свечение… Оно может остаться с ним на всю жизнь. Вы тоже хотите этого?!

Страшный, но, главное, непонятный диагноз сделал свое дело. Пионеры в испуге уставились на воспитателя.

— Немедленно завязы… кончайте. Я внятно объяснил?.. Вольно, разойтись по хат… по палатам.

На следующий день Леночка поблагодарила воспитателя:

— Спасибо, Виктор Сергеевич, они больше не бьют в двери. Здорово! Я бы так, наверное, не смогла.


Три дня спустя состоялся лагерный турнир по футболу. Отряды поделили на две возрастные группы — три старших, четыре младших. В каждой выявлялся победитель. Играли по семь человек плюс вратари. Судил встречи физрук.

За подготовку сборной «Глухарька» отвечал вожатый, ибо был не последним человеком в отечественном футболе. Сыграл целых две игры за сборную райотдела на городском турнире милицейских команд. Сборная набрала ноль очков. Одну игру «слили» с разницей в четыре мяча, другую — в семь. Что неудивительно. Перед первой встречей разминались только пивом, перед второй уже беленькой. А после турнира залили горечь поражения и тем и другим одновременно.

Имея такой богатый опыт, можно смело идти на тренерскую работу. Вечером Евгений Дмитриевич устроил сборы. Сначала вызвал всех умеющих играть в футбол, потом всех желающих. Набралось десять бойцов. В основной состав попадали те, кто не мазал с трех метров по пустым воротам. Кое-кто ухитрялся промазать, их оставляли в резерве. Место в воротах занял Шандыбкин, как самый длинный.

— Хорошо бы со стороны бойцов прикупить, — высказал пожелание тренер, оценив мастерство команды, — или в аренду взять. Сами не вытянем. Но, к сожалению, в клубе дефицит бюджета.

— Не гундось, — ответил воспитатель.

Перед началом первой игры Евгений Дмитриевич построил команду и дал последние указания:

— Наша задача простая — забить мячей больше, чем соперник. Ног не жалеть!.. Помимо ног, можно играть головой. Руками запрещено. Бить по мячу надо сильно, но точно. Я верю в вас, «глухари»! Кто будет плохо играть, останется без горького, тьфу ты, сладкого. Кубок наш! Вперед! «Глухарь» — чемпион! Ура!!!

— Мы сделаем их! — ответила команда. — Порвем, как акула туриста!

Противники вышли на поле. «Глухарята» против «Светлячков». Евгений Дмитриевич, как истинный спортсмен, не смог обойтись без допинга. Допинг поставляла Мальвина Ивановна, севшая на сухую диету. А тайные запасы остались. Не пропадать же. Да и сто граммов для укрепления духа никогда не помешают.

Тренер руководил игрой возле бровки. Воспитатель сидел на трибуне. Рядом с Татьяной Павловной, пришедшей поболеть за сына. Сын играл в основном составе, правда, не понятно, в какой линии, потому что линий не было вообще.

Судья свистнул и засек время. Тайм по пятнадцать минут. Понеслись.

Пионерский дворовый футбол — это, конечно, не «Ювентус». Вся тактика сводится к одному — бегать за мячом, куда бы он ни полетел. Всем гуртом. В защите ли ты, в нападении или в воротах. А дальше — по обстоятельствам. Но в «Светлячках», в отличие от «Глухарьков», несколько человек играли не только во дворе, умели пасовать и примерно представляли, что такое оборона и нападение. Поэтому к первому перерыву смогли вколотить два безответных мяча долговязому Шандыбкину, который орал на полевых игроков, как бригадир на ленивых гастарбайтеров.

В перерыве тренер сделал пару замен и попытался нарисовать на земле, кто где должен находиться. Игроки кивнули, мол, все поняли, но, едва началась игра, снова сбились в кучу. Тренер пытался давать советы, группа поддержки из девочек танцевала за воротами «танец маленьких глухарей», но счет на табло не менялся.

Помог возраст. Все же «Светлячки» были на год младше, что уравнивало шансы. Малыши стали выдыхаться. В результате за пять минут до финального свистка Костя Жуков смог затолкать мяч в ворота. Причем вместе с вратарем. Трибуны радостно вскинули руки. Татьяна Павловна тоже подпрыгнула и захлопала в ладоши. Виктор Сергеевич, прохладно относившийся к спортивным развлечениям и предпочитавший картишки, незаметно для себя серьезно распереживался, наблюдая за игрой. «Давайте, пацаны, давайте…»

Когда мяч попал в голову Арсения и удачно отскочил в чужие ворота, он и Татьяна Павловна вскочили с места, закричали и непроизвольно, по инерции обнялись. И еще с минуту так и стояли. Но уже не по инерции. А к обоюдному удовольствию.

Пока обнимались, «Глухарьки» вышли вперед, но судья не засчитал взятие ворот. Якобы Жуков подыграл рукой. Встреча не записывалась на видео, пересмотреть спорный эпизод не представлялось возможным. Тренер шестого отряда выскочил на поле, чтобы заявить протест. Дескать, рука была неумышленная. Арбитр лагерной категории как мог отбивался. И отбился бы, не вмешайся в спор воспитатель. Отвел в сторонку физрука и вежливо объяснил:

— Короче, здесь два мнения. Мое и неправильное. Вы меня понимаете, Федор Федорович?

С вежливым тоном славно гармонировал взгляд интеллигентного человека, поэтому судья не рискнул не понять.

— Конечно, Виктор Сергеевич. Гол был забит по правилам. Мне просто показалось.

После этого исторического момента пионеры шестого отряда прониклись к воспитателю уважением. Настоящий мужик, хоть и злой. Не потерпел несправедливости. Грудью за них встал. Не лузер.

* * *

Виктор Сергеевич начал встречаться с Татьяной Павловной почти ежедневно. Она не избегала его общества, но никак не могла привыкнуть к его замкнутости. Списывала это на особенности характера. Он помогал ей носить воду в умывальню, строил по ее просьбе самых хулиганистых подростков. Через неделю весь лагерь знал, что между воспитателями не только производственные отношения. И, в конце концов, случилось то, что рано или поздно случается между мужчиной и женщиной. Мужчина подарил женщине цветы. Лично нарвал на прекрасной лужайке, лично связал веревочкой. Женщина поблагодарила и преобразилась. Они перешли на «ты».

В тот вечер она была чем-то расстроена.

— Что случилось, Таня?

— Понимаешь, у ребят стали пропадать вещи. У одной девочки плеер, у другой хороший свитер. Вчера пожаловался Миша Андреев. Из кладовки исчезли кроссовки. Кладовка запирается на ключ, но замок очень старый.

— Может, сами посеяли?

— Нет, нет, исключено. Я сегодня решила немного понаблюдать за кладовкой. Во время тихого часа.

— И что?

— У нас есть мальчик. Из не очень благополучной семьи. Андрюша Мартынов. Он попытался залезть в кладовку, ножиком открыл замок. Я вмешалась, но он стал от всего отпираться. Дескать, дверь была открыта, а он хотел взять из своей сумки носки. Да еще нагрубил. С ним вообще тяжело разговаривать. А на днях он избил соседа по палате. Говорят, отобрал часы.

— А сосед?

— Молчит. Надо что-то делать, пока больших бед не натворил. Нам только преступников малолетних в лагере не хватало. А отправить его домой без видимых причин мы не имеем права.

— Если он ворует, значит, кому-то должен толкать, то есть продавать.

— У некоторых ребят есть деньги, но не так много. Да и не будет у него никто покупать… Может, ты поговоришь с ним? Как милиционер. Тюрьмой припугнешь или еще чем-нибудь.

«Как милиционер… Хорошо, не как прокурор…»

— Тюрьмой детей пугать нельзя. Иначе никто не захочет туда садиться и они опустеют. Тюрьмы, в смысле. Шутка. Хорошо, поговорю. Сколько ему лет?

— Четырнадцать.

— Значит, вменяемый, сажать можно… Где он?

— Вон, возле туалета. Высокий такой, в белой футболке.

В отличие от Евгения Дмитриевича, Виктор Сергеевич не изучал основ криминалистики и оперативно-розыскной деятельности, но опыт общения с антиобщественным элементом имел большой, если не сказать огромный. Подойдя к Мартынову, сурово взял его за плечо и перетащил за умывальню. От подростка несло свежевыкуренной сигаретой. Видимо, где-то покупает.

— Это ты крысишь, Дюша?

— Чего?! — выпучил глаза пацан.

— Тыришь у своих. — Воспитатель захватил пятерней ладонь воспитанника и слегка сжал.

— Нет… Я не тырю.

— Фуфло гнать нехорошо. Не по-пионерски, — Сумрак сжал ладонь посильнее, — можно и в «обиженку» попасть. Колись быстро, долговязый…

Андрюша попытался вырваться.

— Татьяну Павловну позовите!

— А адвоката тебе не надо? Шмотки куда дел? Быстро!

Сила измеряется в ньютонах. Андрюша сломался на третьем ньютоне, когда на легкий пушок над его верхней губой потекли сопли.

— Ладно, ладно, скажу… Больно! Пустите!

Виктор Сергеевич грубо нарушал уголовно-процессуальный кодекс, забыв, что признание, добытое с применением угроз и насилия, доказательством не является. Но его это мало беспокоило. Он не процессуальное лицо.

Андрюша поведал жуткую историю. Оказывается, он законтачил с малолетним хулиганским элементом из Потеряхино-1 на почве любви к «очку». Это такая карточная игра. Вроде бриджа, только посерьезней и посложнее. В результате любви Андрюша лишился личного имущества, после чего стал ставить на кон имущество соседей по отряду, обещая им все вернуть с процентами. Но возвращалось плохо. То ли ему не везло, то ли играл он недостаточно профессионально. Короче, он стал играть в долг и оказался в чрезвычайно тяжелом положении. Для начала ему нарисовали синяк под глазом. Он украл плеер и свитер. Отобрал часы. Но соперники уже включили счетчик, и это не спасло положение дел. Прятаться в лагере бесполезно. Выигравшие могут достать и в лагере. Андрюша пообещал им, что возьмет у предков в родительский день. Но предки ничего не привезут. У них самих ни копья.

Последнюю часть чистосердечного признания он рассказывал в присутствии подошедшей Татьяны Павловны.

— И сколько ты им должен? — спросила она.

— Четыре тысячи.

— Кошмар!

По местным меркам это была внушительная сумма.

— Карточный долг — это святое, — серьезно сказал Виктор Сергеевич, — надо отдавать или отыгрываться.

— Они мухлюют, — вяло промямлил игрок.

— Тогда не надо было играть. Сколько их?

— Человек десять. А основной — Коля Белый. Но с ним лучше не связываться.

— Это почему?

— Он крутой. Даже в тюрьме сидел. За грабеж. В наколках весь. С выкидухой ходит.

— О как! — усмехнулся Виктор Сергеевич. — И какой он срок мотал?

— Вроде два года.

— Ну, тогда действительно серьезный пацан. Когда тебе на стрелку? В смысле, когда с ними встречаешься?

— Завтра в пять, в лесу. Тут рядом.

— Вместе пойдем. Поглядим, что это за лесная братва. Все, гуляй. В песочек поиграй или в фантики. Только не на деньги.

— Погоди, — вспомнила Татьяна Павловна, — а как ты из лагеря выходишь? Он же за забором!

— Так это для лохов забор. Там дырка есть.

Пацан исчез.

— Судимый, — искренне расстроилась Татьяна Павловна, — только этого не хватало. Как бы лагерь не подожгли.

— Не подожгут.

— Вить, может, из Тихомирска милицию вызвать? На всякий случай. Их же много.

— А зачем нам милиция? Не нужно нам никакой милиции… Я сам милиция.

— Но ты же один!

— Настоящему педагогу и сотня не угроза.


Сотня не сотня, но человек пятнадцать на стрелку приперлись. Возраст переходный. От тринадцати до двадцати. Вид не пионерский. Беспризорный, бесхозный. Коля Белый выделялся среди своей кодлы не только габаритами, но и авторитетным прикидом. Потертым черным пиджаком, остроносыми ботинками-казаками с сильно сбитыми каблуками и серьезной латунной печаткой на правой руке. Плюс обязательные четки, почти нулевая стрижка и пара наколок на кистях. Наверное, и тачка в кустах притаилась. Черный «запор». В общем, судя по всему, сериал «Бригада» посмотрели и в Потеряхино-1. Бригады, счетчики, стрелки, свеженакачанные бицепсы… Все по-взрослому. Даже биты бейсбольные. Правда, пока самодельные — из местной березы.

Остальные участники потеряхинской ОПГ (организованной преступной группировки) пытались приблизиться к положенному имиджу, но пока недотягивали. Кому-то не хватало на пиджак, кому-то на ботинки. Кому-то на мозги. С пионеров много не сострижешь, а стричь со взрослой публики чревато, не подросли еще. Но, в принципе, определенную угрозу они представляли. Если накинутся всей стаей, то и сам губернатор Калифорнии не справится.

Виктор Сергеевич не стал менять имидж, придя на ответственное мероприятия в шортах, фланке, кедах и пионерском галстуке. Дабы сразу показать, что он не подвержен влиянию моды. Андрюша Мартынов осторожно выглядывал из-за его спины, заткнув ладонями уши, как ему зачем-то велел педагог.

— Ты старший? — не здороваясь, воспитатель обратился к вожаку.

— Ну, я. — Белый крутанул четки. — И чё?

— Мой пацан вам должен. Я его долг на себя беру.

— А отдашь?

— За тем и пришел. — Педагог достал из кармана шорт несколько сотенных купюр — накануне Зинаида Андреевна выдала обещанную заработную плату.

Белый одобрительно усмехнулся и посмотрел на своих. Я крут! Учитесь! Уважайте!

— А может, партейку? — не отдавая деньги, предложил Виктор Сергеевич.

— О`кей, — что-то прикинув, вальяжно согласился вожак, — только в долг я не играю.

— Я тоже. Не боись — отдам. Колода есть?

— Найдем.

Играть сели на сваленной сосне. За спиной воспитателя сразу пристроилась парочка наблюдателей. Следить за соблюдением правил.

— Не стойте сзади, — обернулся к ним Виктор Сергеевич, — детей не будет.

Наблюдатели нехотя убрались. На ветвях поудобней расселись болельщики — птицы и белки. Медведей, волков, зайцев и остальных, кроме комаров, партия не заинтересовала. Коля Белый достал замусоленную колоду, ловко перетасовал и положил перед соперником. Тот взял ее, повертел в руках и вернул на место.

— Сколько ставишь? — спросил местный авторитет.

Педагог кинул на сосну три сотни.

— На все.

Белый последовал примеру, вытащив свои деньги из пиджака.

Первую партию воспитатель проиграл. Перебрал. Коля высокомерно улыбнулся, сплюнул на траву.

— Еще будешь?

Виктор Сергеевич молча достал оставшиеся от получки две сотни. Взял колоду.

Теперь банковал он.

С этого момента удача покинула пахана потеряхинских. То ли не везло, то ли мухлевал он недостаточно ловко. За полчаса педагог отыграл мартыновский долг, лишил соперника всей наличности и повесил на него двести условных единиц, или пять тысяч рублей по курсу Центробанка. После потребовал расчета.

— Ты же говорил, в долг не играешь. Бабки на стол!

— У меня нет с собой. Я верну, в натуре… Или отыграюсь. Сдавай.

— Слы, я тебе чё, барыга? — Виктор Сергеевич швырнул ему под ноги колоду и поднялся с сосны. — Как на базаре торгуешься. Бабки гони!

Бригадир тоже поднялся, сунул руку в карман пиджака.

— Сказал, верну. Чё, не веришь? Отвечаю.

— Ты не святой дух, чтоб тебе верить. Короче, жопа есть — фуфла быть не может!

Воспитатель бросил взгляд на воспитанника. Тот по-прежнему зажимал уши, словно артиллерист перед выстрелом.

Возможно, присутствующая на стрелке организованная преступность не поняла значения последней реплики, но Коля не зря сидел целых два года. Кое-что усвоил. Товарищ в галстуке предлагал рассчитаться натурой. То есть нанес смертельное оскорбление.

Рука вожака выхватила «бабочку», лезвие сверкнуло на приветливом летнем солнышке.

— Не булькати, жижа! Попишу.

Остальные, как по команде, тоже извлекли личное оружие. Поинтересней, чем плевательные трубки и рогатки. Эхо войны. Хотя война и не добралась до здешних мест.

Виктор Сергеевич еще раз посмотрел на Мартынова, и, убедившись, что его уши на замке, выдал монолог, украсивший бы любой учебник по педагогическому мастерству. Произносил он его спокойно, но вдохновенно, словно актер, долгое время игравший молчаливого слугу и, наконец, получивший роль со словами. (ВЫРЕЖИ И СОХРАНИ!)

— Жало завали, плесень… Тебе что, на хер соли насыпали? Визжишь, как потерпевший. Достал нож, режь! Или по жизни не волокешь и понты чеченские решил проколотить?! Ты, баклан недоделанный, на зоне шнырем был, а здесь накидал на себя пуху и блестишь чешуей! Короче, долг я откусал, а ты в попадосе. Плюс рамсы попутал и, не зная человека, заточкой светанул. Короче, еще раз со своей пристяжью возле лагеря нарисуешься, я тебе это «сажало» загоню в тухлую вену! Причем тупым концом. А теперь дай его сюда и ломись по-шустрому!

Воспитатель протянул руку. Растерявшийся Коля Белый не решился вступить в диспут. Интуитивно он догадывался, что проиграет. И уж тем более атаковать. Живым из поединка не выйти. Товарищ загрызет его зубами. Но и ронять авторитет в глазах бригады не хотелось. В общем, предстоял нелегкий выбор.

— Пожалуйста, отдай ножик и уходи с миром, — догадавшись о терзаниях, помог ему Виктор Сергеевич.

Бригадир нехотя выполнил просьбу.

— А вы кто по жизни? — негромко и вежливо поинтересовался он, отдавая «бабочку».

— Воспитатель я. Шестого отряда. Пионерский лагерь «Юнга». — Педагог спрятал ножик в карман и повернулся с Мартынову: — Можешь слушать…

Когда они уходили с полянки, за спиной раздался звук заводимого мопеда. Наверное, черного.

Татьяна Павловна ждала их возле главных ворот.

— Ну как? Поговорил?

— Да. По-нашему, по-ментовски. Больше не придут.

* * *

На вечерней летучке Зинаида Андреевна донесла до ушей педагогов не очень хорошее известие.

— Со дня на день в лагерь приезжает санитарная инспекция. В основном проверять столовую, но в отряды тоже могут заглянуть. К сожалению, многие дети не моют перед сном ноги. Поэтому на всякий случай, когда они уснут, надо взять влажные тряпочки и протереть. Это несложно, но необходимо.

Неизвестно, как в других отрядах, но в шестом не мыли точно. Вожатый и воспитатель решили распределить обязанности по справедливости. Воспитатель будет держать ноги, вожатый их мыть. Воду набрали в ведро и пошли по шконкам. Детям было щекотно. Шандыбкин лягнул воспитателя, чуть снова не сделав его пиратом. Теперь на второй глаз. Свобода доставалась дорогой ценой.

Приближался священный для лагеря день. Родительский. Детишки в предвкушении хвастались друг перед другом, что привезут им предки. Какие игрушки и угощения. Воспитатели радовались, что хоть один денек смогут полноценно отдохнуть. Мальвина Ивановна придумывала, что приготовит на праздничный образцово-показательный обед. Зинаида Андреевна разрабатывала план мероприятий.

Идея со спектаклем на историческую тему была заманчивой, хоть и трудновыполнимой. По причине отсутствия реквизита и костюмов. Но начальница решила рискнуть. Ведь главное, показать, что воспитанники не равнодушны к истории отечества. А то многие совсем уж не помнят. Восстание декабристов, видишь ли, случилось в семнадцатом году, а Ленин — это полководец, победивший Гитлера. Позор! Развалили страну!

Каждый отряд должен подготовить номер из определенной эпохи. Выбрали петровские времена, декабристов, естественно — революцию, Гражданскую войну, Отечественную и полет в космос. Никаких перестроек и реформ. Номер состоял из песни, на фоне которой несколько человек будут изображать героев тех времен. Седьмой отряд, которому не досталось эпохи, просто споет пионерскую песню «Взвейтесь кострами». Действо решили провести на плацу, возле главной трибуны. Клуб для такого зрелища был тесноват.

Помимо этого родителей ждет выставка достижений кружковцев. Каждый кружок подготовит самые лучшие экспонаты.

На жеребьевке шестой отряд вытянул Гражданскую войну.

— Обязанности делим по-честному, — предложил Евгений Дмитриевич Виктору Сергеевичу, — я готовлю танцевальный номер, вы — разучиваете песню. Устроит?

— Пусть Ленка разучивает. Она петь любит.

— Если дети запоют, как она, нас выгонят из лагеря.

На репетицию оставалось не так много времени, и педагоги сразу приступили к делу. Евгений Дмитриевич отобрал для номера шесть пионеров, остальных вверил воспитателю. Номер репетировал в клубе, подальше от посторонних глаз, чтобы дети не стеснялись. Худрук пошел по пути Мейерхольда — минимум костюмов, реквизита и декораций. Три человека изображали красных, столько же — белых. Вместо коней — палочки с тряпками на конце. Вместо сабель — другие палочки. Из ватмана Кольцов свернул буденовки, нарисовал звезды. На грудь красноармейцам повесил по три полоски — буденновцы называли их «разговорами». А вот с белыми вышла заминка — они не обладали такой же ярко выраженной исторической харизмой. Пришлось клеить из того же ватмана фуражки, вместо звезд рисовать череп с костями, а на плечи прикрепить офицерские погоны. Скакуны и сабли были такими же, как у красногвардейцев.

Собрать пионеров для разучивания песни оказалось делом непростым. Виктор Сергеевич поручил это капитану яхты Маше Гудковой, но она авторитетом среди команды не пользовалась. Тогда пришлось прибегнуть к помощи положенца Темы Шандыбкина: «Соберешь народ — получишь компот!» Шандыбкин справился без проблем. Правда, сам песню учить отказался. Берег голос и имидж.

Накануне родительского дня провели генеральную репетицию возле яхты. Воспитатель построил хор, вожатый вывел танцевальную группу. Пока без костюмов.

— Начали! — Виктор Сергеевич взмахнул руками, словно великий дирижер и строитель Валерий Гергиев.

Хорошо, что здание штаба находилось далеко от шестой яхты и Зинаида Андреевна не услышала песенку. Иначе рисковала впасть в депрессию.

Хор грянул «Таганку».

Цыганка старая, дорога дальняя,
Дорога дальняя, казенный дом…
Быть может, старая тюрьма Центральная
Меня, парнишечку, по новой ждет.

Таганка, все ночи полные огня,
Таганка, зачем сгубила ты меня?
Таганка, я твой бессменный арестант,
Пропала юность и талант в твоих стенах…

Девочки перекрикивали мальчиков. Пели серьезно и сосредоточенно. Соскучились по родителям, хотели порадовать. О содержании текста, похоже, не задумывались. Зачем? Воспитателю виднее, он за это деньги получает. Танцевальная группа тоже не дурачилась. Скакали на палках, от души размахивая саблями и рискуя оставить партнеров без глаз.

Вожатый обреченно опустился на траву. Слов у него не было. Воспитатель, наоборот, продолжал дирижировать и улыбаться. У него получилось, он справился! Хорошо поют, молодцы!

Спели не всю песню, а лишь два куплета. Больше не имело смысла — танец не слишком продолжительный.

— Ты чего наделал, дирижер? — устало спросил вожатый, когда смолкли последние слова песни.

— А что? — Воспитатель был явно доволен.

— Правильно в одной песенке поется — фарш невозможно провернуть назад, и мяса из котлет не восстановишь… Ты как был уркой, так уркой и останешься. Я тебе что велел? Про Гражданскую войну выучить! «Тачанку» там или «Шел отряд по берегу». А ты что натворил? Какой казенный дом, какая Таганка?!

— Так я других песен и не знаю, — развел руками Виктор Сергеевич.

— Спросил бы! Языка, что ли, нет? Как чувствовал, нельзя тебя ничего поручать!

— Поучи жену щи варить! — огрызнулся Виктор Сергеевич. — Песня ему не нравится… Нормальная песня. Подумаешь, не про войну. Зато за душу берет!

— А нас теперь за жопу возьмут! Не пойму, ты серьезно говоришь или придуриваешься?.. Короче, делай что хочешь.

Евгений Дмитриевич поднялся с травы, махнул рукой и побрел в каморку.

Воспитатель несколько секунд смотрел ему вслед, потом обернулся на ожидающий команду хор. Блин, а ведь действительно возьмут… Расслабился, однако. Но переучивать поздно. До утра не успеть.

* * *

— Шухер!.. Пожар!..

Евгений Дмитриевич вздрогнул, открыл глаза. Воспитатель ворвался в каморку, присел на раскладушку, посмотрел на напарника, который прилег покемарить после утренней линейки. Виктор Сергеевич, не паниковавший даже в смертельно опасных ситуациях, сейчас выглядел чрезвычайно озабоченно.

— Линять надо! Пакуй «сидора».

— Что случилось? — Вожатый, словно подброшенный пружиной, вскочил с койки.

— Вышкин в лагере!

— Какой Вышкин?

— У нас с тобой один Вышкин. Николай Филиппович. Хозяин зоны.

— Погоди, погоди… Откуда ему здесь взяться? Сдали нас, что ли?

— Родительский день сегодня! Знаешь, к кому он приперся? — Виктор Сергеевич вытащил из-под раскладушки рваный полиэтиленовый пакет и начал складывать туда свои нехитрые пожитки.

— Ну?

— К Косте Жукову! Отчим он его! Повезло еще, что я его первым срисовал. Он не при форме, в костюмчике. Возле плаца сейчас пасется с женушкой. Короче, валить надо, пока не поздно.

— Может, пронесет? Не узнает?

— Тебя, может, и не узнает… А не узнает, так малец сдаст. А меня даже в костюме черта срубит. Сейчас праздник начнется, мы через дырку заборную в тайгу уйдем. Через ворота опасно, там Зинаида родителей встречает. Сбегай пока на камбуз, попроси у Мальвины харчей на пару дней.

— Погоди ты, не гоношись! Сорваться никогда не поздно. Давай отсидимся где-нибудь.

— А концерт? Дирижировать кто будет? И кружки еще показывать. По-любому нарвемся.

— Дирижировать не надо, сами споют и спляшут. С кружками разберемся. Не дрейфь.

Воспитатель положил пакет на раскладушку, немного подумал.

— Ладно. Схоронимся пока. Только не вместе.

Виктор Сергеевич всегда помнил про общак. И извлекать его из тайника при вожатом не собирался.

— Я за душевыми отсижусь, там никто не шарится. А ты в тайге пережди. Если не сдадут нас, я в десять на ворота выйду.

— Договорились.

Евгений Дмитриевич осторожно выглянул из каморки. На веранде слушала плеер Леночка. Вожатый подкрался к ней, снял наушники.

— Лена, мы с Виктором Сергеевичем, похоже, отравились кашей. Сходим в санчасть. Через двадцать минут начнется концерт. Отряд надо вывести на плац и построить. Песню они выучили, номер тоже. Тебе только отмашку дать. Сделай, пожалуйста. — Кольцов скривился, взявшись за живот, словно раненый.

— Конечно, конечно, — засуетилась Леночка, — не волнуйтесь, Евгений Дмитриевич, все сделаю!

— Если нас будут искать, мы на больничном до завтрашнего утра.

Вожатый вернулся в каморку, повторил напарнику легенду. Собрав вещички, протянул ему руку:

— На всякий случай, до свидания. Мне было приятно иметь с вами дело, Виктор Сергеевич. Вы хороший педагог, хотя и не идеальный.

— Бывай. — Воспитатель протянул бывшему менту свою руку. Чего, наверное, никогда бы не сделал в прошлой жизни.


Родители и родственники со всех сторон обступили небольшой уютный плац, ожидая встречи со своими чадами. Праздничное настроение витало в воздухе вместе с воздушными шариками, украшавшими капитанский мостик-трибуну. Звенели старые добрые пионерские песни. «Эх, хорошо в стране советской жить…» Привезенные подарки и гостинцы дожидались своего часа.

Николай Филиппович Вышкин вместе с законной супругой заняли места в первом, блатном ряду. Многие, зная социальный статус начальника колонии, пропустили его вперед. (Мало ли пригодится?.. От тюрьмы и от сумы…) Вообще-то сначала он не собирался приезжать на родительский день — других дел выше вышки. Но потом прикинул, что с пасынком надо налаживать отношения, которые пока не складывались. Неродной сын и есть неродной. Но это сын его любимой женщины, и, доставляя радость ему, он доставит радость ей. В универмаге Николай Филиппович купил игрушечный китайский набор американского полицейского — пластмассовые наручники, дубинку, пистолет и серебристый жетон. Пусть воспитывается в правильном, государственном направлении. Жаль, не было набора отечественного милиционера. Могли бы уж сделать. Кругом сплошная американщина.

Ровно в одиннадцать, согласно расписанию торжеств, на трибуну вышла празднично одетая Зинаида Андреевна. С отглаженным галстуком на шее и пилоткой на голове. Она произнесла приветственную речь, заверила, что детям в лагере очень нравится, они прекрасно питаются и подрастают на благо родины. И в подтверждение этому подготовили праздничную программу. Родители зааплодировали.

На плацу появился упитанный пионер из старшего отряда. Белая рубашка, шорты, пилотка, галстук. Ранний волосяной покров на ногах. Пионер вскинул горн, выдул пару визжащих звуков и объявил:

— История государства Российского!

С левой стороны трибуны тут же выскочили гардемарины в картонных треуголках. Тоже в шортах, но со шпагами. Следом показался Петр, роль которого досталась долговязому картежнику Андрюше Мартынову. Фирменного камзола для него не нашлось, он был облачен в ситцевый халат уборщицы. На всякий случай ему, словно спортсмену, на спине написали имя и номер. Петр «1». Приклеили бумажные усы.

— Здесь будет город заложен назло надменному соседу!.. — Андрюша протянул руку в направлении тайги и гордо вскинул голову, увенчанную бумажной треуголкой. Гардемарины тут же приступили к строительству, изображая плотников и каменщиков. Через минуту после их ударного труда двое пионеров выкатили из-за трибуны на плац фанерный силуэт Петропавловской крепости.

Бурные аплодисменты! Громче всех хлопал Николай Филиппович. Почувствовал духовное родство в творческих замыслах.

Заложив город, гардемарины пропели про нос, который не надо вешать, и исчезли за трибуной под овации публики. Зинаида Андреевна умиленно улыбалась. Как прекрасно, что они подготовили именно эту программу! Пусть родители видят, что дети не брошены на произвол лагерной судьбы, а воспитываются в патриотическом русле.

Декабристы, ведомые на казнь, прочитали стих про «глубину сибирских руд». Все как один были в белых рубашках. Всем девчонки завили волосы. Виселицу не возводили — слишком мрачновато для праздника.

Штурм Зимнего разыгрывать тоже не стали — бюджет не позволил. На плац вышли революционные солдат с матросом и, запинаясь, подглядывая в шпаргалку, прокартавили: «Я вижу город Петроград в семнадцатом году». Девочки в белых блузках и красных косынках размахивали флагами, а мальчики в бескозырках, как могли, танцевали «яблочко». В общем, было понятно, что речь идет о вооруженном восстании семнадцатого года.

— А потом наступила Гражданская война! — объявил ведущий.

Хор шестого отряда построился лицом к зрителям-родителям. Вышкин с супругой, увидев Костика, замахали ему руками. Костик улыбнулся. Леночка Бичкина встала перед пионерами. Взмах дирижерской палочкой. Начали!

Виктор Сергеевич не стал разучивать с воспитанниками новую песню. Просто немного изменил родной текст. Теперь вместо слова «Таганка» дети орали «Тачанка». Казенный дом и арестанты остались на месте. Композиция смотрелась необычно, в авангардном стиле. Всадники на палках скакали по плацу, размахивая саблями, хор жалостливо тянул:

Прекрасно знаю я и без гадания —
Решетки толстые мне суждены…
Опять по пятницам пойдут свидания
И слезы горькие моей родни.

Тачанка, все ночи, полные огня…
Тачанка, зачем сгубила ты меня…

Короче, не тачанка, а горячка. Белая-пребелая, если смотреть на номер с позиции судебной психиатрии. Либо шизофрения в обостренной стадии.

Красные всадники, естественно, победили. Точно к окончанию припева. Хор рассыпался, исполнители убежали за трибуну.

К счастью, зрители не были экспертами в области психиатрии. Грянули аплодисменты. Вышкин же не просто аплодировал, а кричал «браво» со слезами на глазах. Какой оригинальный замысел! Старую тюремную песню переложили на революционные слова! Как же он не додумался?! Блестяще, просто блестяще! Надо обязательно спросить у Кости, кто это придумал…

Остальные, в том числе и Зинаида Андреевна, вообще не обратили на текст никакого внимания. Главное, звучало ключевое слово «тачанка», которое вполне соответствовало тематике Гражданской войны.

Один из постановщиков номера, а конкретно — Виктор Сергеевич Сумароков, смог насладиться успехом шоу. Песня и последующий шквал аплодисментов долетели до душевых, за которыми притаился воспитатель. «Уф-ф, проканало…» Он лег на траву, перевернулся на спину, принялся рассматривать облака и незаметно вырубился под лучами ласкового таежного солнышка.

…Ему снилось море, на котором он никогда не был. Правда, оно было обнесено розовой колючей проволокой, но, тем не менее, это было настоящее, уходящее за горизонт, море. С пенными волнами, соленой водой, песчаным пляжем и белоснежными отелями вдоль береговой кромки. С чайками и пальмами. По морю плавали белоснежные яхты, в том числе и яхта номер шесть, за штурвалом которой стоял Арсений. Он пел песню про тачанку и махал рукой воспитателю, скучавшему на берегу. Мол, плывите сюда. Воспитатель нырнул и поплыл к яхте. Вода была теплой и прозрачной, как в бассейне. Иногда он погружался с головой, замечая пестрых веселых рыбок… Он плыл и плыл, но яхта почему-то не приближалась ни на метр. Вскоре он начал уставать. Арсений перестал улыбаться и принялся дразнить педагога, показывая ему смешные рожи. Педагог погрозил ему пальцем. Арсений повернулся, снял шорты и продемонстрировал щуплую задницу. «Ах ты, шкет! Ну, я тебе сейчас!..» Но неожиданно волны понесли Виктора Сергеевича назад, к берегу. Он повернул голову. На берегу вместо отелей чернели кирпичные стены зоновских бараков. Сил грести к яхте почти не осталось. Вдруг Виктор Сергеевич услышал плач. Детский плач, доносившийся с яхты. Наверное, это плакал раскаявшийся хулиган Арсений. Яхта почти скрылась из вида. Лишь маленькая точка белела на горизонте. И плач… Виктор Сергеевич из последних сил рванулся к яхте, но гигантская волна подхватила его и со всего размаха швырнула обратно на берег. Он летел с бешеной скоростью, пока не врезался в мрачную стену барака…

Воспитатель вздрогнул и проснулся. Потряс головой. Сердце стучало так, словно он действительно проплыл километра два против течения. С лица стекал горький пот. Тихо, тихо… Сны — это пустота. Шняга.

Солнце все так же улыбалось с небес, он все так же лежал в траве. Но что-то изменилось.

Плач. Детский плач. Он не приснился — он доносился из-за угла душевой. Виктор Сергеевич привстал и осторожно заглянул за угол.

На земле сидела Лиза, обняв свои худенькие ноги в протертых на коленках колготках. Большой белый бант на голове. Красные туфельки с сильно потрепанными хлястиками и сбитыми каблуками. Странно, что она в колготках. На улице жара… Видимо, стесняется худобы…

— Лиза, что случилось?

Девочка вздрогнула. Она быстро вытерла глаза и опустила их вниз, боясь, что воспитатель заметит красноту.

— Ой, Виктор Сергеевич… Ничего… Я тут просто… сидела. А почему вы не празднике?

— Хотел сполоснуться… Жарковато. Так что все-таки случилось? Тебя кто-то обидел?

— Нет… Ничего… — Она посмотрела в сторону плаца и снова заплакала.

— Тихо, тихо… Так не пойдет. Что это за потоп? Давай-ка, выкладывай.

Лиза вытерла глаза рукавом, шмыгнула носом.

— Она ведь обещала приехать… Почему ко всем приехали, а ко мне нет? Она же обещала…

— Мать? — догадался Виктор Сергеевич.

Девочка кивнула головой.

— Напилась, наверное, со своим новым… Это все из-за него. А эти еще дразнятся… — Она с недетской злостью посмотрела в сторону отряда. Видимо, речь шла о сокамерницах, тьфу ты, — соотрядницах.

Виктор Сергеевич не был сентиментальным и легкоранимым человеком, но сейчас, при виде этих худеньких коленок, этого праздничного банта, может быть, единственного предмета роскоши в ее бедном гардеробе, его авторитетное сердце сжалось от щемящей боли, словно в него загнали заточку и пару раз там провернули.

Девочка, которая увидела в нем доброго волшебника, тайком дарила ему цветы, сейчас в одиночестве плакала за душевой, вместо того чтобы веселиться вместе со всеми.

С одной стороны, подумаешь, родственники не приехали. Не смогли, к примеру. Или еще что. Но для нее это, наверное, действительно трагедия. Покруче, чем для вора общак потерять. Она же ждала, готовилась…

Неправильно это, не по понятиям.

— Ты, это, Лиз, погоди… Она, может, приедет. Просто еще рано, не все добрались. Я слышал, дорогу перегородили. Авария, никого не пускают. Даже автобусы.

Лиза подняла глаза:

— Авария? Кто-то погиб?

— Нет, никто. Просто машина перевернулась. Давай, иди в отряд и жди. Она обязательно приедет. А на тех, кто дразнится, не обращай внимания. Они просто тебе завидуют.

Девочка еще раз шмыгнула носом, встала с земли и медленно побрела в сторону плаца.

Виктор Сергеевич зашел в душевую, через щелку в стене оценил обстановку. Представление еще не закончилось, народ кучковался возле трибуны. Отлично.

Тайными тропами он пробрался в штаб, нашел в кабинете начальницы уже знакомую папку с анкетами. Запомнил Лизин адрес. Вдоль ограды добежал до своей яхты, в каморке скинул тельняшку, натянув футболку с буквами «ЛДПР». Шорты менять не стал. Вернулся к центральным воротам, спросил у сторожа, на каком автобусе добраться до Потеряхино-1. Получил бесплатную справочную информацию.

До остановки чуть больше километра. Автобусы ходили редко, раз в два часа, но ему повезло, ждал он всего пятнадцать минут. Можно было поймать попутку, но он не рискнул. Машины наверняка проверяют на гаишном посту. Автобус, ровесник гагаринского полета, так наклонился набок, что действительно мог перевернуться и перегородить дорогу, но водитель не обращал на это внимания, лихо лавируя между рытвинами. Часть оконных стекол заменяли фанерки, а мягкие сиденья — крашеные доски. Не исключено, что вместо родного мотора под капотом урчал двигатель от старой стиральной машины. Но никто не возмущался и не требовал включить кондиционер. Двигаемся, и слава Богу. Виктор Сергеевич заплатил водителю за проезд, сел на доску в заднем ряду, рядом с полной вонючей пенсионеркой, обмахивавшейся старой газетой, словно знатная дама веером.

— Я тоже за Вольфыча голосовала, — обрадовалась она, узрев знакомые буквы на груди попутчика, — он за нас, за простых людей. И Митрофанов мне очень нравится. Недавно даже пел на «Конвейере звезд». А вам он нравится?

Кто такой Митрофанов, Виктор Сергеевич не знал. В зоне был телевизор, но смотрел он его крайне нерегулярно, а за шоу с участием фраеров-политиков не следил и вовсе. Втихаря от братвы наслаждался каналом «Культура». Шутка. Реалити-шоу «Барак-2: Голодовка».

— Нравится, — коротко ответил он.

Пенсионерка, словно профессиональный агитатор, принялась радостно восхвалять вокальные и артистические достоинства лидеров Либерально-демократической партии, но воспитатель не прислушивался к ее болтовне. Его гораздо больше волновал контрольно-пропускной пункт. Как он и предполагал, к нему выстроилась очередь из легковушек и грузовиков. Автобус никто тормозить не стал.

— Мать, мне улица Правды нужна. Где сходить? — прервал соседку Виктор Сергеевич.

— Так скоро уже. Через две остановки. А вы не из Москвы случайно?..

— Из Подмосковья. Из Егорьевска.

— Если увидите Владимира Вольфовича, привет ему. Скажите, что мы его любим и уважаем. Пускай побольше выступает в ток-шоу. Он такой веселый…

— Обязательно передам…

Улица Правды не сияла витринами модных магазинов, кафе и ресторанов. Никаких рекламных растяжек и плакатов, никаких лужаек и фонтанов перед домиками. Никакой мишуры. Все в строгих холодных тонах. И ни сантиметра асфальта! Это не центр, обойдетесь. Зато есть водяные колонки, уютные захламленные канавы, потрескавшиеся столбы с провисшими проводами и дикорастущий кустарник. А также приземистый торговый ларек с солидной вывеской «Мобильный мир». Не мирок, а именно мир. Но главное, от улицы ощутимо несло перегаром. Словно накануне вместо дождя на нее с неба вылились потоки дерьмового некачественного спирта, разбавленного вонючей водой. Пахло от кустов, столбов, заборов и, конечно, домов. Если не считать дня побега, сегодня у Виктора Сергеевича был первый выход в свободный свет. И он с удовлетворением отметил, что за то время, пока он провел за решеткой, ничего особо не изменилось. Разве что исчезли плакаты «Слава КПСС!» и «Пятилетку — за три года!». Это и есть капитализм, о котором так долго говорили меньшевики?

Родительский дом Лизы, как, впрочем, и большинство домов на улице, архитектурным изяществом не отличался. Накренившийся бревенчатый сруб, обитый старыми досками с сохранившимися следами зеленой краски. Колченогий забор вокруг заросшего бурьяном участка. Нормально. В войну люди вообще в землянках жили, и ничего. А бурьян на крайний случай и в пищу сгодится.

Виктор Сергеевич, хоть и носил в настоящий момент звание заслуженного педагога, вшивого интеллигента из себя не корчил. В калитку и двери не стучал и разрешения войти не спрашивал. Но ногой двери тоже не выбивал. Внимание властей и прессы ему ни к чему, он все-таки в розыске.

Предбанник, сени, дверь, комната. «Здравствуйте, разрешите представиться — заслуженный педагог России, четырежды судимый Сумароков Виктор Сергеевич. Пришел воспитывать».

Мать Лизы, как и предполагала дочь, находилась в нетрезвом виде, серьезно оскорбляющем человеческое достоинство. Не в полном коленно-локтевом безобразии, а пока лишь в переходном периоде. Ее мужчина, обнаженный по пояс, сидел перед столом спиной к дверям и, скорей всего, тоже имел пару-тройку промилле спирта в крови. Сам стол хранил следы недельного праздника. Общая же обстановка в помещении напрочь опровергала тезис Максима Горького, что человек — это звучит гордо. Господа активно спорили на философские темы, высокий смысл которых был понятен только им. На вошедшего педагога никакого внимания они не обратили — мало ли в их краях педагогов?..

— Здравствуйте, Галина Федоровна, — вежливо, но грозно поздоровался Виктор Сергеевич.

Господа прекратили спор, мужчина повернулся. Его тощую бесцветную грудь скрашивала пара синих церковных куполов. Это означало, что их носитель минимум два раза подвергался репрессиям за уголовные проступки. (Любой педагог подтвердит!) Женщина попыталась встать, но не смогла:

— Ты кто?..

— Я воспитатель твоей дочери, пьянь. — Виктор Сергеевич понял, что вежливость в этих стенах неуместна. — У нас сегодня родительский день, а ты бухаешь, как корова.

Лизина мать в ступоре уставилась на товарища в футболке «ЛДПР» и в шортах, пытаясь прорваться сквозь баррикады, воздвигнутые в мозгу алкоголем. Не прорвалась…

— Ка-ка-кой день?

— Родительский! Сплавила дочку в лагерь и забыла? Так я быстро напомню!..

Мужчина с куполами, услышав грубые интонации, решил встать на защиту чести и достоинства своей подруги. Встать получилось со второго раза. По пути он захватил столовый ножик с деревянной ручкой и почерневшим лезвием.

— Ты чё, в натуре, хамишь, дядя?

— Не «чё», а чего. Крестьянин…

Воспользоваться ножиком заступник не успел. Короткий, но сильный удар кулаком в купол одной из церквей, полет в угол, и рефери открыл счет. «Раз, два… Восемь, девять, аут!»

Виктор Сергеевич на всякий случай пощупал пульс. Жив, курилка. Подобрал выпавший ножик. Соперник приоткрыл глаза, проморгался, потом относительно трезвым голосом удивленно пробубнил:

— Сумрак?!. Ты?!

Педагог повнимательней вгляделся в его небритую физиономию. Да, он видел этого трудящегося на зоне, но ни клички, ни фамилии, разумеется, не помнил. Поди упомни всех. Скорее всего, тот недавно освободился. На его вопрос Виктор Сергеевич не ответил, сразу перейдя к сути дела:

— Слушай сюда, женщина. Сейчас по-шустрому трезвеешь, моешь рожу, покупаешь подарок и валишь к дочке в лагерь. Она ждет. Чтоб до шести была.

— У… У меня денег нету…

Воспитатель достал пятисотенную купюру из денег, что выиграл у местного пахана, и бросил на стол.

— Пропьешь — обоих похороню.

Потом кивнул на бойфренда:

— Он подтвердит.

Бойфренд что-то прогундосил. Виктор Сергеевич поднял его с пола, поддернув за брючный ремень, ловко вонзил ему указательный палец в левую ноздрю и подтянул к себе:

— А ты, сохатый, если кому стукнешь, что меня видел, кишки на кулак намотаю. Честное, блин, пионерское. Понял?!

Мужик вновь интенсивно закивал головой.

— И завязывайте бухать. Я не Минздрав, предупреждать не буду… Приеду, проверю!

Нож глубоко загоняется в столешницу между купюрой и стаканом. «Ни хрена ж себе у них воспитатели!..»

* * *

Родительский день, тьфу-тьфу, протекал без сбоев. После представления родителей повели по кружкам демонстрировать лучшие работы пионеров. Наибольшее впечатление произвели фигурки сказочных героев из хлеба. Как необычно! Даже Железный дровосек — и тот был из хлеба. Вышкин вообще хотел забрать себе несколько самых красивых в коллекцию.

— Надо попросить у кружковода, — ответила Зинаида Андреевна, — Леночка, а где, кстати, Виктор Сергеевич?

— Они с Евгением Дмитриевичем в санчасти. Чем-то отравились.

— Странно. В нашем лагере невозможно отравиться. Все готовится из свежих и экологически чистых продуктов… Но, я думаю, до вечера они поправятся, и я вас познакомлю, Николай Филиппович. Замечательные люди и прекрасные педагоги. Между прочим, почти ваши коллеги.

— В каком смысле?

— Милиционеры. Из Ленинграда!

Зинаида Андреевна в двух словах повторила не очень правдивую, но чудесную историю появления в лагере двух педагогов.

— Надо будет обязательно познакомиться, — высказал пожелание Николай Филиппович, — у меня в Питере знакомый есть, пускай привет передадут.

После родителей повели в столовую, где Мальвина Ивановна представила показательную «экологически чистую» пайку. Пайке позавидовал бы приличный городской ресторан. Когда-то Мальвина Ивановна там и работала, но была выгнана за грубое нарушение трудового законодательства. Уснула прямо на разделочной доске с ножом в руке.

— А со следующей смены мы планируем сделать шведский стол, — гордо пообещала она. — Если администрация выделит продукты или деньги. Не исключена икра! А то и «доширак»!

Все дружно одобрили, хотя подозревали, что не выделит. В столовой Вышкина ждал еще один приятный сюрприз. Стенд «Секция дисциплины и порядка». Просто удивительно! Огорчало, что фотография пасынка пока не висела на стенде. Надо будет провести воспитательную работу, чтобы не позорил честь семьи и к третьей смене висел.

Между делом практичная Зинаида Андреевна пригласила экскурсантов в жилые помещения. Выбрала самые непрезентабельные.

— Обратите внимание, товарищи. В этих палатах живут ваши родные дети. И будут жить еще две смены. К сожалению, мы не всегда можем обеспечить достойные условия, а спонсоров, к сожалению, нет… Но, если вам не безразлично…

Большинство родителей жили в еще менее достойных условиях, но несколько человек из числа мелких чиновников тут же пообещали помочь. Николай Филиппович заверил, что завтра же его промзона перейдет с производства гробов на изготовление кроватей.

Зинаида Андреевна понимала, что поступает не по-коммунистически, но списывала это на политику текущего момента. В конце концов, великий Ленин тоже НЭП ввел. Будем считать, что это тоже «новая экономическая политика».

К двум часам показательные мероприятия благополучно завершились и детей отпустили к родителям. Все устремились на озеро, где могли отдыхать до ужина. Тихий час, разумеется, был отменен.

Виктор Сергеевич вернулся в лагерь в начале третьего. Вновь добирался на автобусе. Пролез через дырку в заборе и прокрался к яхте разведать обстановку. Обстановка оказалась тревожной. Леночка обрадовала, что отчим Кости Жукова мечтает с ними познакомиться и лично поблагодарить за песню и хлебные поделки.

— Хорошо, — ответил воспитатель, скрываясь в кустах, — познакомимся. В следующий раз.

До ужина пришлось отсиживаться за душевыми, время от времени наблюдая за оперативной обстановкой через щелочку в стене. Мать Лизы появилась без пятнадцати шесть. С большой сумкой в руках. Без сожителя.

Виктор Сергеевич не без внутренней гордости отметил, что в нем пропадает талант педагога. Ну кто бы еще так быстро сумел убедить пьяницу-мамашу встретиться с брошенной дочкой?

В десять вечера, когда всех детей вернули в лагерь и уложили спать, он вышел к условленному месту. Евгений Дмитриевич выскочил из кустов, держа в руке подберезовик. Лицо сильно пострадало от кровососущих насекомых.

— Ну, как? Не спалились?

— Вроде нет.

— Глянь, уже грибы пошли. Колосовики, наверное.

На обратном пути нарвались на начальницу.

— Товарищи, где вы ходите? — без строгости, но немного расстроенно спросила она. — С вами так хотели познакомиться.

— Так мы у купальни были. На всякий случай. Чтоб детишки не расслаблялись, — мгновенно соврал опытный вожатый.

— Молодцы! Напоминаю, что родители привезли детям передачки, в основном продукты. Надо снова проверить и забрать. Дизентерия.


В ту ночь оба долго не смогли сомкнуть глаз. Переволновались, словно родительский день был у них, а не у детей. Лежали на шконках и вели беседы на общечеловеческие темы.

— Не знаю, как ты, но я тут одну штуку заметил, — поделился наболевшим Виктор Сергеевич, — здесь все как там.

— Где там?

— Ну, в колонии. Режим, запретка, промзона. Администрация. Авторитеты, шныри, стукачи. Даже чушки есть и СДП. Передачки шмонают. А мы с тобой — вертухаи.

— Черная зона — эмблема печали, красная зона — эмблема любви. И какой у нас, по-твоему, лагерь? Черный или красный?

— Наверное, красный. Не потому, что пионерский. Администрация пока мазу держит… Прикинь, мне тут один шкет заявил, что голодовку объявит, если на уборку напрягать будем! Я, кстати, теперь Вышкина в чем-то понимаю…

— Я тебе больше скажу. Там, на воле, — Кольцов махнул в сторону тайги, — все то же самое. И запретки, и шныри, и администрация. И стукачи, само собой. И, кстати, в мировом масштабе ничего принципиально другого. Есть страны-шныри, есть страны-авторитеты, есть страны-чушки. Секция дисциплины и порядка опять-таки. Модель общества везде одинакова. И для трех человек, и для миллиарда. Сами придумали, сами мучаемся.

— Но есть принципиальная разница — там свобода.

— Я тебя умоляю, — усмехнулся Евгений Дмитриевич… — Как сказал один отечественный юморист, — степень свободы зависит только от размеров клетки.

— Ну и на кой ляд нам тогда с зоны когти рвать? Чтобы в другую зону попасть?

— Я же не в буквальном смысле говорю, а в философском. Тебе вот где лучше? Здесь или там, в колонии?..

— Мы же в бегах… Сравнивать нельзя.

— А если б не в бегах? Допустим, всё, — освободились мы вчистую и устроились бы сюда на работу. Тогда как?

— Если бы да кабы… Не люблю порожняка.

На самом деле Виктор Сергеевич не знал, что ответить. В последнее время, увлекшись общением с детьми, он иногда забывал, что находится здесь не по своей воле, что его ищут и рано или поздно все равно найдут. И, когда вспоминал, становилось до икоты грустно. Потому что, несмотря на непростую работу, ему было удивительно уютно и спокойно. И каждый день он со скрытым сожалением поглядывал на календарь… Плюс рядом Татьяна Павловна. Таня…

Но, с другой стороны, он вор! И не просто вор, а авторитетнейший бродяга Витя Сумрак! Который одним махом может поднять на бунт с десяток зон! Которого уважает большая воровская сходка! И Паша Клык быстро поставит его на путь истинный. Скорей бы он вернулся. Надо только дождаться, перетерпеть. Можно и горшки выносить, и ноги малолеткам вытирать, и чертом прикидываться. Это вынужденная мера, никто не осудит. Правильно он сказал — слепая масть не катит! Хватит телячьих нежностей. Дотерпеть, домучиться, и все будет «пучком»! Конкретно, в натуре! А то феню родную уже забывать стал.

Домучиться?..

Он повернул голову. На тумбочке стояла пластиковая бутылочка со свежими цветами.

* * *

Накануне отъезда первой смены на лужайке рядом с лагерем устроили большой пионерский костер. Из шестого отряда уезжали всего пятеро, остальные оставались. Завхоз нарубил дров, выкопал противопожарную траншею. Лагерь расселся огромным кругом вокруг костра. Пионеры по очереди выходили в центр, читали стихи, пели песенки. Андрюша Мартынов, нарядившийся в факира, показывал фокусы с картами. (Виктор Сергеевич научил). По личной просьбе Зинаиды Андреевны шестой отряд спел «Лист упал на таежную тропку…»

Потом устроили дискотеку. Экспедитор пожертвовал свою машину, на которой установили динамики. Все было замечательно. Кроме комаров, конечно. Их отгоняли дымом и ветками.

Виктор Сергеевич сидел на траве чуть в стороне вместе с Татьяной Павловной.

— Как быстро смена пролетела… — вздохнула она. — Я и не заметила. Еще две, и всё… Ты потом сразу в Питер уедешь?

Воспитатель молча кивнул.

— Ну хоть адресок оставишь? — с грустью спросила Татьяна Павловна. — Вдруг выберусь к вам. Повидаемся…

— Оставлю.

Она помолчала немного, потом пододвинулась и положила голову ему на плечо.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — прошептала она.

Он обнял ее и несильно прижал к себе.

— Посмотрим…

Проводы и заезд прошли спокойно. Вожатый с воспитателем погрузили чемоданы в автобус и попрощались с «дембелями».

— А вы на следующий год приедете? — спросила у педагогов одна из девочек.

— Если не поймают, — забывшись, ляпнул Виктор Сергеевич.

— Обязательно, — поправил Евгений Дмитриевич.

— Здорово! Приезжайте. Вы лучше тех, что в прошлом году были…


Прибывших «старики» не обижали. Воспитатель предупредил положенца Шандыбкина, чтобы тот не допускал никакой дедовщины. Приехали две девочки и три пацана. Виктор Сергеевич как опытный педагог с каждым провел беседу, узнал, кто они по жизни, и дал советы, как выжить в лагере. Объяснил, что разрешено и что запрещено.

— Запомните, у нас режим. Строгий. Но справедливый. Отдыхайте.

Следующим вечером в отряд прибежала взволнованная и сильно расстроенная Зинаида Андреевна. Мало того, она была напугана.

— Беда, товарищи!

— Что случилось?

— Завтра инспектор приезжает! Из Черногорска! С проверкой. Кто-то рассказал, что у двух педагогов нет лицензий на воспитательную деятельность! То есть у вас. И никому ведь не объяснишь, что они у вас есть, только дома, в Ленинграде! Им вынь да положь!

— А кто стуканул-то? — по-ментовски спросил Евгений Дмитриевич.

— Да мало ли завистников? Когда у людей все хорошо, всегда найдется тот, кому это не нравится! Кому-то вы не приглянулись! Идиотизм!

Вожатый посмотрел на воспитателя. «Это к вопросу об устройстве общества. Что я говорил? Везде одно и то же».

— И что будет? Лагерь закроют?

— Закрыть не закроют, но скандал поднимут! До Москвы докатится! Это ж надо, у людей нет лицензии! Какой позор!.. Вас-то точно попросят. Ну и где я сейчас, в разгар лета, новых педагогов найду?! Им-то, паразитам, до лампочки! Развалили страну!

— Не переживайте так, Зинаида Андреевна, разберемся, — успокоил ее Кольцов, — если б вы знали, сколько на моем веку было всяких проверяющих и инспекторов. И каждый грозился уволить и стереть в порошок. И что? Они исчезли, а я остался. Кто они без нас? Пустое место. Кого проверять будут, если всех разгонят? А сами работать не станут.

— И ведь, главное, как преподносят-то! — продолжала возмущаться начальница. — Страна, дескать, взяла курс на воспитание нового поколения! Указ, мол, самого президента! Вот мы и поглядим, как вы его выполняете!

— Ну и что? Когда президент объявляет войну с коррупцией, что, все бросаются ловить взяточников? Ерунда! Это означает только одно — в два раза увеличатся суммы взяток. Если не в пять. Так и здесь! Думаете, этого инспектора волнуют наши лицензии и воспитание нового поколения? Ничего подобного!

— Евгений Дмитриевич, вы предлагаете дать ему взятку? — с опаской уточнила Зинаида Андреевна.

— Зачем? Мы не взяточники. Просто надо достойно встретить человека и достойно проводить. А между этими мероприятиями вежливо, но доходчиво объяснить, что приехал он напрасно. Не волнуйтесь, мы с Виктором Сергеевичем возьмем это на себя.

— А получится?

— Конечно. Главное — верить. Попросите на всякий случай экспедитора, чтобы к утру привез из Тихомирска водки. И побольше.

Когда немного успокоенная начальница ушла к себе, воспитатель спросил:

— Ну и кто нас застучать мог? Как думаешь?

— А это тебе виднее, Виктор Сергеевич. Я с воспитательницами романов не кручу, меня и ревновать не к кому.

— Что, думаешь, из-за этого?

— На зоне свои законы, на воле свои. И хрен поймешь, какие лучше…


Инспектор прибыл в лагерь на персональной черной «Волге», как в добрые застойные годы, когда машина упомянутой марки была непременным атрибутом власти.

Выглядел он молодо, хотя не сказать что зелено. Волевое, строгое лицо средней упитанности, очки в массивной оправе, костюмчик о двух бортах, портфельчик из кожзаменителя. Одним словом, чиновник. Чувствуются опыт и преданность избранной профессии.

У главных ворот его встречали Зинаида Андреевна, завхоз, Мальвина Ивановна, врач Маргарита Сергеевна и другие официальные лица, в том числе Евгений Дмитриевич Кольцов. Хлеба-соли, а также почетного караула с оркестром обеспечено не было. Прессу заменял физрук с фотоаппаратом в руках.

— Кривцов, — сухо представился инспектор, протянув руку начальнице, — Валентин Васильевич.

— Очень приятно, — поздоровалась та, — Образцова. Зинаида Андреевна. А это коллектив.

— У меня не так много времени, давайте сразу к делу. — Проверяющий решительно направился к штабу.

Кольцов подтолкнул Мальвину Ивановну.

— А как же обед? — встрепенулась повариха. — Вы же с дороги! Давайте перекусим, а потом уж и за дело. У меня все горячее, свеженькое.

— Конечно, конечно! Сначала обед! — дружно подхватили остальные.

— Хорошо, — чуть подумав, кивнул Валентин Васильевич, — заодно и столовую проверим.

— Столовая у нас прекрасная!

(Еда, правда, не очень.)

Делегация переместилась на камбуз. Дальше все покатилось по традиционной схеме, с которой инспектор был давно знаком. Поэтому он не сопротивлялся. Его действительно мало волновало наличие лицензий или какие-либо недочеты. А уж тем более проблемы воспитания подрастающего поколения. Но это отличный повод показать, кто есть кто, заставить суетиться, скакать вокруг тебя. Пускай ублажают, лижут задницу, водкой поят, девок подкладывают. Это самое приятное в его нелегкой низкооплачиваемой профессии. Он не слыл взяточником, но обожал вот такие моменты. А еще больше обожал после этого все-таки найти недостатки и понаблюдать за реакцией проверяемых. «Что, страшно?.. Суетиться надо было активнее». Таким манером он и удовлетворение получал, и принципиальность сохранял. Пусть все знают, что Кривцов не продается.

Опытный Евгений Дмитриевич по нескольким фразам и жестам сразу раскусил инспектора. Вернее, его повадки. Спаивать его бесполезно, утром протрезвеет и начнет душить по новой. Уговаривать тоже. Не потому, что он такой принципиальный. Просто желание самоутвердиться иногда гораздо выше всякой принципиальности. Он сталкивался с подобным психотипом. Редкие сволочи. Накидают на себя пуху и блестят чешуей, как Виктор Сергеевич выражается. Придется применять план номер два. Вариант с банальной попойкой не пройдет.

За столом инспектор делился ужасами о том, что творится в других лагерях, сколько из них он вынужден был закрыть и сколько невинных детских душ и тел, таким образом, спас.

— Ну как можно работать без лицензии?! Это же преступление! Вы представьте врача, не имеющего разрешения на работу! Или летчика! А здесь в пять, в десять раз серьезнее, потому что дети!.. Чему их может научить человек без лицензии?! Только моральному разложению. Согласны?

— Согласна, — удрученно кивала головой Зинаида Андреевна, искоса поглядывая на Кольцова.

— Будьте добры, еще «доширака». Спасибо… Воспитание детей — серьезнейший, долгосрочный процесс, им должны заниматься подготовленные, квалифицированные специалисты, а не абы кто.

— Конечно, Валентин Васильевич, конечно. Мы и занимаемся.

— Проверим, проверим.

— Может, водочки? — предложила Мальвина Ивановна.

— А откуда у вас, в детском учреждении, водка?

— У нас и коньяк есть. Не желаете? Для аппетита. Коньяк хороший, свежий.

— Ну, если только для аппетита.

Аппетит оказался хорош. Полбутылки ушло влегкую. После обеда комиссия совершила обход территории.

Инспектор указывал на недочеты и делал пометки в блокноте. Он ожидал продолжения праздника, но пока заманчивых предложений от лагерных не поступало. Это огорчало и раздражало. Он что, ради коньяка, борща и котлет из Свердловска тащился?

— А почему поребрики не покрашены? Краски не хватает? А если ребенок ночью споткнется?

— Дети ночью спят и по лагерю не ходят.

— Все равно неэстетично. Вынужден доложить.

Положительных моментов за время инспектирования Кривцов не отметил.

— Пройдемте к детям. Я хочу лично поговорить и узнать их мнение о воспитателях. Меня интересует шестой отряд.

Видимо, Валентин Васильевич был неплохо информирован о положении дел в лагере.

— Пожалуйста, хотя у детей сейчас тихий час, — ответил Евгений Дмитриевич, — может, и мы пока передохнем?

— Что вы имеете в виду под словом «передохнем»? — строго уточнил инспектор.

— То же, что и вы. Сон на свежем воздухе, купание либо обзор живописных окрестностей. Партию в шахматы или пинг-понг.

— Потом отдохнем. У меня мало времени. Кстати, по моим данным, именно у вас нет лицензии?

— У вас неверные данные.

— Будьте добры представить.

— Обязательно. Но, может, все-таки, хотя бы искупнемся? Вода — чудо! Курорт!

Кривцов прикинул, что если лицензии нет, то через час она не появится. А искупнуться действительно стоит. Когда еще выберешься?

На пляже возле купальни уважаемого гостя уже ждали сервировочный столик и складной стульчик. На столике — фрукты, шоколад. Коньяк, разбавленный водкой для аромата. И впрямь курорт! К озеру Валентина Васильевича сопровождали Зинаида Андреевна, физрук и вожатый шестого отряда.

После первого заплыва еще двести граммов алкоголя ублажили желудок инспектора. И еще двести после второго. На третий он выйти не смог. Но на ногах Кривцов пока держался и отчет своим действиям отдавал.

— Дети про-про-проснулись?

— Так точно!

— Ведите к ним…

— Вы бы трусы отжали, Валентин Васильевич. Неудобно в мокрых-то. Вон, в кустиках.

Валентин Васильевич поднялся и, покачиваясь, словно листик на водной глади, направился к кустам. Дойдя, стянул трусы и принялся их отжимать.

И тут он увидел черта. Натурального черта с пятачком и рогами. С черной рожей. В тельняшке и шортах. Черт подскочил к опешившему инспектору, сунул ему два пальца в ноздри, резко дернул на себя и грозно прошептал:

— Слы, четырехглазый. Собирай манатки и кувыркайся из лагеря, пока тебя по-взрослому не огорчили. Будешь рыпаться — на рога посажу!..

Валентин Васильевич попытался что-нибудь возразить, но не подобрал нужных слов. К тому же мешали чертовы пальцы в ноздрях.

— Вали по-шустрому, я сказал. Чтоб сегодня тобой тут не пахло.

Черт освободил нос инспектора, вырвал из его рук трусы и натянул их ему на голову, прямо поверх очков. Потом развернул очертеневшего Кривцова и мощным пинком в задницу отправил его на пляж.

— Господи! Валентин Васильевич, что с вами? — всплеснула руками Зинаида Андреевна.

Физрук на всякий случай запечатлел необычный вид проверяющего на фотографический аппарат.

— Там… Там черт! С рогами! Ме-меня избили!

Зинаида Андреевна бросилась к кустам, с опаской заглянула за них.

— Помилуйте, голубчик… Нет здесь никого!

— Вызовите милицию! — сотрясал трусами Кривцов. — Он там, в лесу! Пусть поймают!

— Без проблем, — пообещал Евгений Дмитриевич, — уже вызывает. Пойдемте скорей в лагерь!

Вожатый не обманул. Милиция ждала возле ворот. В лице командира тихомирского «Тайфуна», прибывшего на «уазике».

— Что случилось?

— Да вот товарищ инспектор немного не рассчитал силенок. Черта увидел.

— Это бывает.

— Вы б его отвезли, что ли, к себе. Тут все ж таки дети, а он в таком виде. Несолидно.

— Не вопрос. Отвезем…

Валентин Васильевич пытался протестовать и сопротивляться, но куда ему против «Тайфуна»? Никуда.

* * *

> Начальнику управления образования администрации г. Черногорска тов. Пименовой В. Л.

> ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

> Настоящим сообщаю, что при проверке деятельности детского оздоровительного лагеря «Юнга» я был насильно подпоен начальником лагеря Образцовой З. А. и ее пособниками, после чего подвергся нападению черта, который избил меня и пригрозил расправой, если я не покину лагерь. Вызванный наряд милиции вместо того, чтобы искать черта, доставил меня в тихомирский райотдел внутренних дел, где меня продержали в камере без причин до утра и составили протокол за нахождение в нетрезвом виде.

> Считаю данный инцидент провокацией, устроенной начальником лагеря, чтобы не позволить мне выявить недостатки. Прошу направить в лагерь «Юнга» специальную бригаду для проверки случившегося и наказания виновных.

> Справка из травмпункта о нанесенных чертом телесных повреждениях прилагается.

> Инспектор Кривцов В. В.

> РЕЗОЛЮЦИЯ:

> Отдел кадров. Решите вопрос об отстранении тов. Кривцова В. В. от занимаемой должности по состоянию здоровья.

> Пименова В. Л.

* * *

Через две недели после описанных событий Виктор Сергеевич вновь нелегально посетил Тихомирск. Выйти на связь с большой землей. Телефон в кабинете Зинаиды Андреевны не имел междугороднего соединения, да и звонить оттуда в Москву было рискованно. На связь вышел из привокзального переговорного пункта. Паспортов там не спрашивали, а одинокий и, похоже, единственный милиционер охранял небольшую торговую зону и проверять документы у трудящихся не планировал.

На сей раз центр вышел на связь. Паша Клык вернулся из командировки. Положенец в двух словах объяснил ситуацию. Про пионерский лагерь ничего не рассказывал.

— Так, гасимся у одного кента… Ксивы нужны и бабосы. Общак со мной, берегу.

Клык пообещал сделать. Попросил перекинуть фотографию для загранпаспорта.

— Вы вдвоем?

Сумрак подумал, стоит ли сажать на хвост мента? Прикинул, что стоит. Уйдешь один — может сдать. Ничего, доберутся до столицы и разбегутся в разные стороны.

— Да, вдвоем. Фотки вышлем. Давай адрес.

Тем же вечером, не откладывая дела в долгий ящик, он сообщил Евгению Дмитриевичу о ситуации.

— Если завтра отправим фотки, через недели две получим паспорта. Клык пообещал — Клык сделает. Берем билеты на ближайший поезд и валим.

— А как же КВН? — забывшись, спросил вожатый.

— Какой еще КВН?

— Лагерный… Первого августа. Мы же готовимся, номера разучиваем…

— Ты чего? Все, забудь! Лыжня открыта! Валим!

Этим вечером Виктор Сергеевич не пошел к Татьяне. Разговор с Пашей вернул его на грешную землю. Подурачились и хватит. Все равно никакой перспективы с этой любовью. Не с собой же Татьяну забирать! Да и она, едва узнает, кто он, по физиономии даст, наверное. «Санкт-Петербург, улица Пушкина, Эрмитаж, зоопарк… Педагог, всю жизнь с детьми…»

Даже если допустить, что простит и не пошлет, один хрен — полная безнадега. Он в бегах и бегать будет, похоже, до конца жизни. А ей это надо? Ей угол нужен и спокойствие, а не разборки с органами да братвой. Она еще молодая, найдет себе нормального мужика. А он?.. Поживем — увидим.

Надо с ней потихоньку завязывать. Плавно готовить пути отхода. В крайнем случае, можно мента попросить, он объяснит ей.

Но… не хотелось ведь, не хотелось. Мозг прокручивал возможные альтернативные варианты. Допустим, осесть в какой-нибудь теплой далекой стране, после вызвать ее с Арсением к себе. Объяснить, что судимый судимому рознь, что не душегуб он по жизни, а просто сука-жизнь так сложилась. Поверит? Скорей всего, нет. «Что ж ты мне сразу не сказал?» Дык, ситуация! В прятки мы играли. «Вот и играйте дальше».

Ночью он снова ворочался до пяти утра. Все, каникулы заканчиваются. Начинается учебный год.


На следующий день, оставив Леночку за старшую, компаньоны рванули в Тихомирск. У физрука одолжили пиджак, рубашку и галстук. В парикмахерской сделали себе модельные стрижки. Заплатили фотографу двойную цену, и он тут же напечатал фотографии. На почте отправили их заказным письмом в Москву.

— Тебе хочется уезжать? — с легкой грустью спросил вожатый, пока они дожидались автобуса.

— Да, — твердо ответил воспитатель, — мы же этого и хотели.

— А я даже и не знаю…

Сегодня Виктор Сергеевич не проводил кружок. Надоело. Пусть сами поделки мастрячат. Остался в каморке, лег на раскладушку. Две недели — и свобода. В свой Калинин он не вернется, опасно. Но матери весточку обязательно пошлет. Когда за кордоном обоснуется.

А что там, кстати, делать? За кордоном? Паша просто так пенсион платить не будет, отрабатывать придется. То есть снова в бой пошлет. Опасный и вечный. И отказаться невозможно.

Но как-то уже не хочется воевать. Мент ведь правильно спросил — если б не побег, остался бы он здесь или нет? И ответа до сих пор не было.

В дверь кладовки постучались.

— Да! — раздраженно отозвался Сумрак.

На пороге стояла Татьяна Павловна.

— Витя, это я… Тебя нет на кружке, я подумала, может, заболел?

Виктор Сергеевич поднялся и сел на раскладушку. Не поднимая глаз на женщину, помотал головой.

— Нет, устал просто… Сейчас приду. Ступай.

Но не пришел.

* * *

Казбек Шамаев все-таки добился условно-досрочного освобождения. На целых две недели. Начальник оперчасти Гладких, как и обещал, вывез его из лагеря под покровом ночи на хлебовозе. Подписку, правда, так и не вернул. Но Шамаев опасался напрасно. Никто за воротами с бейсбольными битами его не встречал.

Задерживаться в Тихомирске Казбек не планировал. Сядет на ближайший поезд — и домой, в солнечное Закавказье. Устроится на завод, заработает денег и купит, наконец, себе хороший импортный автомат. Можно, конечно, и «калаша», но душа просит экзотики.

Возле вокзала он сошел с хлебовоза. Ближайший состав ожидался только через двое суток. Ничего, Казбек предусматривал подобный вариант. В Тихомирске жил один из шнырей. Недавно откинулся. Шаман запомнил его адрес. Отсидится там.

Паспорта у него пока не имелось, только справка об освобождении и проездное «требование», по которому он мог взять билет на поезд. Что тут же и было сделано. Спросив у вокзального милиционера, как добраться до нужной улицы, он, не теряя времени, отправился на поиски.

Поиски привели его к трехэтажной пещере, когда-то называвшейся домом. Казбек посмотрел на часы. Пять утра. Нормально. «Ваш кофе, господа…»

Из господ дома оказалась старушка-мать, напрасно ждавшая сына домой.

— Нету Генки! У бабы своей второй месяц пьянствует.

— А кто у нас баба?

— Галька Потемкина! Уборщица в промтоварах. Улица Правды, дом девять.

— Это далеко?

— Рядом, минут десять.

— Благодарю.

Баба — это хорошо. У бабы наверняка и подружка найдется. Скрасит ожидание. Уж очень он соскучился по женскому организму.

Дом Потемкиной встретил Шамана примерно так же, как три недели назад встречал Виктора Сергеевича Сумарокова. Запахом перегара и плесени. Правда, сами его обитатели оказались трезвыми.

— Шаман?! — обалдел Генка.

— Он самый. Здорово. Откинулся сегодня. Перекантоваться надо. Пару дней.

Не дожидаясь приглашения, Шаман прошел в комнату. Генка на зоне был у него шнырем, нечего и спрашивать. Разбуженная Галина накинула халат.

— Здравствуйте.

Генка представил Галине Шамана, сказал, что тот поживет у них два дня. В Лизкиной комнате. Галина не возражала.

Казбек бросил мешок, сел за стол.

— Выпить нету? За освобождение.

— Нет, Казбек, — развел руками Генка, — сами страдаем.

— Что, совсем ничего?

— Ни грамма.

— Ладно, — Казбек достал из куртки сотню и кинул на стол, — сгоняй куда-нибудь, возьми. Отметим.

— Сгонять-то сгоняю, — замялся бывший шнырь, — только пить я не буду. Нельзя.

— Чё, заболел?

— Хуже… Сумрак сказал, не завяжу пить, убьет, — чуть не плача, пояснил Генка, — вон, грудянку отбил, до сих пор саднит. На ножик чуть не посадил. Еле увернулся. А стол испортил.

Казбек вытаращил свои восточные глаза:

— Чё ты гонишь?! Какой Сумрак?

— Обыкновенный. Витя, — Генка потер ладонью ушибленный купол, — у Лизки он, вон у дочки ее, воспитателем в отряде.

— Н-не понял. На бабскую зону загремел?

— Да в пионерском! Лагерь тут под Тихомирском. Вот он там и кантуется с детишками.

Шаман попробовал проанализировать ситуацию, но не смог. Пионерский лагерь, воспитатель, Галькина дочка… Бред!

— Не гони фуфло!

— За базар отвечаю. Не веришь, съезди в лагерь и посмотри. Тут недалече.

Генка не боялся закладывать Сумрака. Угроза намотать кишки на кулак осуществилась, если бы он сдал положенца ментам. А Шаману можно, Шаман свой. К тому ж на ножах они промеж собой. Глядишь, Шаман за Генку поквитается. И снова можно будет бухать.

— Точно, — подтвердила Галька, — там он. Лагерь «Юнга» называется. Воспитатель шестого отряда. У дочки моей. Шашни еще с одной крутит. Танькой. Училкой из лицея.

Шаман не стал делать предположения и строить версии насчет того, как Сумрак оказался в лагере. Главное, он там. Вряд ли эти врут, парами с ума не сходят. Он, конечно, съездит, понаблюдает со стороны, но похоже на правду. И это очень даже на руку. Потому что Шаман знал немножечко больше, чем остальные.

«Что ж, Витя, теперь покалякаем по-взрослому. Тема есть интересная. Отлично! Это я удачно зашел!»

— Слышь, у вас тут с Закавказья кто-нибудь живет, — спросил Казбек у Генки, — земляки мои? Из братвы?

— На рынке надо спросить. Наверняка есть. Где вас только нет…

— Спросишь и сведешь с ними.

— Лады… За водкой-то бежать?

— Беги. Я тебя «развязываю»…

* * *

Паспорта пришли на неделю позже, чем предполагал Сумрак, в первую субботу августа. Их привез Сергей, чей адрес он продиктовал Паше. К паспортам прилагался достойный денежный довесок.

Разумеется, в паспортах стояли другие фамилии, которые сильно отличались от настоящих. Года рождения тоже разнились. Но это было неважно. Главное, что дорога открыта.

— Благодарю. — Сумрак забрал у Сергея документы. — Как думаешь, настоящие?

— Ну, если не считать фамилии, то да.

— Здорово! Я, если честно, и не думал, что ксивы так быстро можно слепить!

— Коррупция… Ей спасибо.

Виктор Сергеевич почти бегом возвратился в отряд. Кольцов тоже только что вернулся из библиотеки, где пытался найти что-нибудь по организации конкурса «А ну-ка, девочки!». Ничего не нашел. А конкурс на носу.

— Все, можешь не искать, — обрадовал его воспитатель, — ксивы готовы — отчаливаем!

Он торжественно вручил паспорт напарнику.

— Деньги тоже есть. Завтра смотаемся в город, приоденемся. Мы теперь при документах, бояться некого! Заодно возьмем билеты до Москвы. Или ты в Ленинград рванешь?

— Не знаю пока, — растерянно ответил Кольцов, — у нас завтра турнир по баскетболу, физрук просил помочь. Посудить.

— На хрен тебе этот турнир?! Всё! Свобода!.. Руки в ноги — и в столицу! Не врубаешься, что ли?

— Врубаюсь… Перед Зинаидой неудобно. Обещали до конца смены. Ленка одна не справится.

— Что значит «неудобно»? Мы и так две смены на нее ишачили. Ну что, со мной едешь или к себе?

— К себе… Чего мне в Москве делать?

— Хозяин — барин.

После обеда к Виктору Сергеевичу подошел Коля Федькин, самый младший пацан в их отряде, и в силу этого — самый забитый. В анкете неправильно указали его год рождения, и он попал в «Глухарек» вместо «Светлячка».

— Виктор Сергеевич, Елена Владимировна сказала, что на всех палаток не хватит… Это правда?

Речь шла о палатках для похода. Через неделю наступала очередь идти в поход шестому отряду, и дети потихоньку готовились к этому ответственному и интересному мероприятию. У завхоза было всего шесть палаток, они передавались из отряда в отряд. И все равно места на всех не хватало. А кого оставят в лагере? Самых слабых. Суровы и беспощадны законы общественной жизни. Школа выживания, блин.

— Не волнуйся. Пойдешь ты в поход. Палатки есть.

— А вы тоже с нами пойдете?

Воспитатель ответил не сразу. Но ответил:

— Постараюсь.


На следующий день согласно плану братья по педагогическому цеху сорвались в Тихомирск делать шопинг. Прибарахлялись не в бутиках — их здесь не имелось, а в универмаге «Центральный». Взяли по две сорочки и по костюму из новой коллекции модельного дома «Красный Рассвет». Выбрали достойную обувь, галстуки и носки. Виктор Сергеевич приобрел черную шляпу и портфель. Мафия! Старую одежду пока не снимали: если появиться в лагере в костюмах, у руководства сразу возникнет вопрос — а не собираетесь ли вы расторгнуть трудовой договор и слинять?

После отправились на вокзал, брать билеты. Поезд до Москвы проходил через Тихомирск завтра вечером, но на него был только один билет. До Питера прямые поезда не ходили вообще. Кинули жребий. Выиграл Виктор Сергеевич. Кольцов взял на следующий поезд, идущий через четыре дня.

На вокзале их тормознул скучающий постовой милиционер, дежуривший здесь в рамках операции «Антитеррор». Господа, не стесняясь, предъявили документы и, на всякий случай, деньги.

— Из Москвы? — прочитал место прописки постовой. — А у нас что делаем?

— Шоп-тур, — показал пакеты Кольцов, — костюмы здесь классные. У нас в Москве таких уже не шьют. Дефицит… Завтра уезжаем.

— Всего доброго.

Перед тем как идти на остановку, Виктор Сергеевич завернул в небольшой спортивный магазин.

— Зачем тебе туда? — удивился Евгений Дмитриевич. — И так опаздываем. Скоро баскетбол.

— Надо.

Воспитатель купил пару четырехместных палаток.

* * *

Ночью Виктор Сергеевич на цыпочках вышел из каморки, убедился, что лагерь спит мирным сном, и прокрался к беседке. Ножом подцепил половые доски, достал пакет. На всякий случай проверил, нет ли подмены, — от пионеров всего можно ожидать. Вернулся в кладовую и спрятал пакет под матрас.

Утром встал пораньше. Ведь сегодня «звонок». В смысле — дембель. Праздник. День побега.

Но настроение почему-то было не очень праздничным. Вроде все шло хорошо, как надо, как запланировано. Вечером он сядет на поезд и послезавтра окажется у своих. Его обнимет Паша и повезет в самый дорогой столичный ресторан. И начнется новая жизнь. Хватит хандрить!

Виктор Сергеевич в последний раз побрился в отрядной умывальной, глядясь в осколок зеркальца, висевшего над кранчиком. Начал смывать пену, но тут, как назло, кончилась вода — забыл вчера натаскать. Придется сейчас, пока пионеры не проснулись…

Он взял ведра, вышел на улицу. «А зачем? Все, для тебя каникулы кончились. Ты теперь не шнырь. Ты снова Витя Сумрак! Пускай другие горбатятся! Брось!»

С такими приятными мыслями он добрел до колонки, набрал воды, залил ее в бак. Вернулся в каморку, чтобы разбудить вожатого. Евгений Дмитриевич тоже не светился от счастья.

— Что по поводу тебя Зинаиде сказать? — вместо утреннего приветствия спросил он.

— Ничего… Сам зайду. Скажу, семейные обстоятельства, нужно срочно вернуться домой.

— Чего-то ты не очень радостный.

— Погода дерьмо.

Протрубили подъем, выгнали пионеров на зарядку. Шандыбкин не хотел идти, симулируя боль в животе.

— Не вопрос. В поход ты не идешь, — вылечил его воспитатель.

Тема нехотя поднялся с койки и присоединился к остальным.

На линейке Зинаида Андреевна объявила, что начался грибной сезон и пионеры могут собирать грибы в окрестностях лагеря, но только под руководством и присмотром педагогов. Из расчета пятеро детей на одного взрослого. Грибы необходимо сдавать Мальвине Ивановне, она приготовит их на ужин.

После обеда Виктор Сергеевич начал собираться. Собственно, все сборы свелись к переодеванию в новый костюм. Обрадовать Зинаиду Андреевну авторитет решил перед самым отъездом.

Кольцов собирался в клуб — помогать массовице-затейнице готовить конкурс «А ну-ка, девочки!». Прощание двух педагогов было сухим и коротким.

— Счастливо добраться, Виктор Сергеевич. Скажу откровенно, эти четыре дня мне вас будет не хватать.

— Тебе того же.

— К сожалению, не могу оставить своего контактного телефона. Мне было бы интересно встретиться с вами в других условиях и поболтать о проблемах педагогики.

— Может, и встретимся.

Они пожали друг другу руки, после чего вожатый удалился.

Оставшись один, Сумрак попытался настроиться на нужную волну. По методу доктора Курпатова, которого иногда видел в клубе по черно-белому «Горизонту». «Я снова Сумрак, я снова бродяга и вор! Все, мучениям конец. Меня ждет настоящая жизнь. Жизнь бессмысленна, если в ней нет подвигов и приключений! Я Сумрак, я Сумрак, я не воспитатель шестого отряда, я положенец, я положенец, я…»

В принципе, настроился. Уговорил. Облегченно вздохнул. И начал переодеваться.

Стоп!.. Таня! Он должен увидеть ее. Хотя бы со стороны. Он подготовил почву для расставания. Последнюю неделю они почти не встречались. Таня, умная женщина, поняла, что он не хочет продолжения банкета. И не бегала за ним с уговорами. Да, между ними слишком много километров, как поется в одной песне, под которую старшие пионеры танцевали на дискотеке.

Сумрак (а это был уже Сумрак, а не воспитатель Виктор Сергеевич) снял надетую рубашку. Снова влез в тельняшку. Через пять минут он уже наблюдал за территорией первого отряда, спрятавшись за сосну. Таня сидела в беседке и читала книгу. Наверное, своего Ошо, или как там его… Сегодня она снова не надела форму, как требовала Зинаида.

Неожиданно, словно почувствовала взгляд, она оторвалась от книги и посмотрела в его сторону. Положенец проворно убрал голову.

«Возьми себя в руки! Ты авторитет, ты не пионер! Ты — Сумрак! Все, сопли кончились!»

Он встряхнулся и, не оглядываясь, вернулся в каморку. Быстро скинул тельняшку, шорты и облачился в костюм. Галстук не повязывал — отродясь не умел, а попросить Кольцова забыл. Посмотрелся в зеркальце. Силён бродяга! Кросафчик!

Как полагается, он присел на дорожку. Достал из матраса заветный пакет, переложил его в портфель. Нацепил шляпу. Пора!

Окинул взглядом каморку, приютившую их в критический момент биографии. Поднялся. Раскладушка в последний раз отсалютовала скрипом пружин. Взял портфель, сделал шаг к двери.

Дверь распахнулась сама…

— Виктор Сергеевич… Там… Там… Такое…

На пороге стояла Ленка. Она тяжело дышала и тряслась, словно жертва электрического стула, размазывая грязь по щекам. И не только грязь. Но и кровь.

— Ленка?! Что случилось?!

Он отошел в сторону, пропуская ее в комнатку. Но она не прошла, а просто вцепилась трясущимися руками в отвороты нового пиджака. Вряд ли до такого состояния ее довел новый прикид воспитателя и его шляпа.

— Виктор Сергеевич, миленький… Они… Они зовут вас. Они убьют детей, если вы не придете… Пожалуйста, помогите…

— Да объясни, что стряслось?! — гаркнул Сумрак.

— Мы пошли в лес… За грибами. И вдруг они…

— Кто?!

— Не знаю… Их четверо… Страшные все. С автоматом. Меня избили. Потом сказали, чтобы я нашла вас и передала, что, если вы не принесете какую-то вещь, они начнут убивать детей… Они страшные, Виктор Сергеевич, очень страшные… Они убьют…

— Ч-черт!!! Какую им надо, в жопу, вещь?

— Они сказали, вы знаете… То, за что отвечаете.

Сумрак взглянул на портфель. Общак… Кто-то хочет заполучить общак. Хрен вам в обе руки!

— Если через час вы не придете… Я бежала…

— Понял я, понял!.. Кто там из детей?

— Костик Жуков, Арсений, Ложкин Юра, Яна и Лиза Потемкина…

— Где они?!

— Полянку помните, где мы гнездо осиное нашли? Вот там.

Сумрак знал это место. Как-то еще в первую смену он с Ленкой повел детей в лес на экскурсию. Виктор Сергеевич увидел большое осиное гнездо и сбил его палкой, рассчитывая, что оно пустое. Бежали к лагерю очень быстро… А за ужином Зинаида Андреевна, заметив опухшие лица пионеров, спросила: «Что это?!» — «Дети не хотели есть кашу, — мрачно ответил педагог, — пришлось заставить».

— Они сказали, если я пойду в милицию…

— Ясен перец, — перебил Сумрак, — садись и жди… Я сейчас. Не дрейфь, разберемся.

Он схватил портфель, бросил шляпу на раскладушку и выскочил из каморки.

«Отдашь общак — дорога домой будет закрыта. Паша слушать не станет. Вернее, он просто не поверит… Выбирайте, Виктор Сергеевич… Ты отвечаешь за общак, ты отвечаешь за детей…»

Выберу, выберу, сейчас только монетку найду, чтобы подбросить… И понесла ж вас нелегкая в лес именно сегодня. Шняга голимая…


Спустя минуту после случившегося в каморку зашел Евгений Дмитриевич, чтобы забрать рабочую тетрадь.

— Лена? Что такое?!

Бичкина, не получившая от воспитателя указаний насчет вожатого, повторила историю.

— Когда он ушел?!

— Только что.

Кольцов мчался к штабу быстрее, чем на соревнованиях профессионального мастерства.

«Как обидно! Всего четыре дня… Как обидно!»

Он ворвался в кабинет Зинаиды Андреевны. Начальницы на месте не было. Бросился к телефону. Набрал номер, который помнил наизусть.

— Серега!.. Тревога! Поднимай своих!..

* * *

Сумрак немного сбился с пути, потеряв минут двадцать. Что и неудивительно. На полянке после истории с осами он не был, а дорогу уже подзабыл. Сначала ринулся не в том направлении, но потом сосредоточился и повернул в нужную сторону. Продираясь через тайгу, порвал новый пиджак. Наверное, попадись он сейчас на глаза грибнику, последний несказанно бы удивился. Тайга, и вдруг человек в костюме-двойке с портфелем в руке… Приведения среди нас.

Приближаясь к полянке, сбавил темп. Метров за пятьдесят до нее, услышав детский плач, остановился и спрятал под сосной портфель, прикрыв его мхом. «Мы еще поглядим, что вы за поцы». Потом, крадучись, почти вплотную подобрался к месту событий. Листва хорошо маскировала его, а мох поглощал звук шагов. Корчить из себя спецназовца и бросаться с голыми руками на автомат он не собирался. Вряд ли автомат деревянный.

Он лег на мох и аккуратно убрал ветку от лица.

Дети сидели на земле под большой сосной, сбившись в кучу. Девочки плакали.

Шаман… Я почему-то так и думал… Откуда ж ты тут взялся, златозубый? Ленка не ошиблась: с ним еще трое. Двое черных пристебаев и третий… Красавец. У Шамана пестик, как говорит Шандыбкин, у Красавца — «калаш». Возможно, у остальных тоже не рогатки.

И с чего, интересно, ты, Казбек, решил, что я сюда приду? Это ж не мои дети, плюну и отвалю. А ты наверняка должен был знать…

Арсений… Ну конечно же… Сын любимой женщины. Остальные случайно под раздачу попали. И кто ж тебе, гаду, про любовь напел? Кругом суки-стукачи…

Ладно, Шаман, поговорим. Объясним, кто здесь старший.

Сумрак поднялся и вышел на поляну. Надо же, осы новое гнездо построили. Натравить бы их на добрых людей…

— Вай-вай, а вот и Витя… Здравствуй, уважаемый. — Шаман криво усмехнулся и на всякий случай поднял пистолет. — Какой клифт у тебя деловой. А на говнодавы что, бабла не хватило?..

Только тут Сумрак вспомнил, что позабыл надеть ботинки и остался в кедах. Он посмотрел на детей. Их перепуганные лица мгновенно просветлели, а Лиза даже улыбнулась: «Все, Виктор Сергеевич с нами, а значит, бояться не надо. Он, конечно же, освободит нас и прогонит злых бандитов. Он умный и сильный…»

— Виктор Сергеевич! — крикнула Яна, девочка, приехавшая в лагерь на третью смену.

— Надо же, Виктор Сергеевич! — засмеялся Шаман и повернулся к детям: — Кто это?

— Наш воспитатель, — испуганно прошептала Лиза, заподозрив неладное.

Вся взрослая компания дружно заржала. Только Красавец мелко и коротко хихикнул. Сумрак не боялся ни Шамана, ни его земляков. Но при виде этого четвертого по спине пробежал противный холодок. Красавец чем-то напоминал опарыша, долгое время поедавшего падаль в земле и вдруг оказавшегося на поверхности. Серое, как застиранная простыня, лицо. Такие же бледные, пустые глаза. Белые, с желтизной волосы… Чувствовался мокрый опыт за сутулыми плечами. Богатейший опыт. Мистер Трупер.

— И как же он вас воспитывал?

— Хорошо, — ответила за всех Лиза.

— А не рассказывал, случайно, где последние двадцать лет куковал?

— Закрой пасть! — Сумрак почти вплотную подошел к Шаману. Конечно, в иных обстоятельствах он ответил бы по-другому. Менее вежливо. Но сейчас здесь были дети. — И пушку спрячь, пока не отобрал. Чего тебе надо?

— Тебе же передали… Отдаешь общак, и мы расходимся.

— У меня его нет… Он там… Да даже если б и был. Губу не раскатывай…

Где там, Виктор Сергеевич уточнять не стал.

— Ай-ай-ай, — покачал головой Казбек, — обманывать нехорошо. Какой же ты пример подаешь воспитанникам… Общак у тебя, уважаемый… Зря ты тогда того парнишку пожалел. Надо было ему клешню сломать. Глядишь, и не сдал бы тебя. Очень ему плохо сиделось. Пришлось откупиться информацией.

Сумрак не удивился услышанному. Зона ломает слабых. А уж Милюкова…

— Хе-хе-хе, — заперхал опарыш.

— Короче, Сумрак, — жестко продолжил Шаман, — мы и так из-за тебя время потеряли. Или тарань общак, или начнем недоносков валить. Сначала их, потом тебя. Быстро, козел!

Один из земляков Казбека выдернул Арсения. Тот сопротивлялся и кричал. Бандит зажал ему рот ладонью, а когда Арсений цапнул его за палец, резко саданул ребром ладони по шее пацана.

— Заткнись, ублюдок… Хахалю своей мамки спасибо скажи…

Арсений обмяк.

Опарыш снова захихикал.

Сумрак понял, что дело не разойдется со словом. Будут валить. Сам-то Шаман припухнет, побоится, но этот красавчик на гашетку автоматную нажмет не задумываясь. Он мать родную завалит и не дрогнет. И как они друг друга находят?

— Хорошо… Банкуй пока… Не бойтесь, дети. Они вас не тронут.

— Это как сказать.

Виктор Сергеевич сбегал к сосне, раскрыл портфель, достал пакет. Вернулся на полянку.

— Отпусти детей.

— Дай сюда! — Шаман призывно махнул рукой.

— Подавись.

Сумрак кинул пакет ему под ноги. Опарыш нацелил автомат на воспитателя. Шаман заглянул внутрь и довольно улыбнулся.

— А говорил, нет…

— Я тебя все равно достану… Ботаник.

Шаман не знал, кто такой ботаник. Но по тону, которым Сумрак произнес последнее слово, он понял, что это гораздо серьезней, чем какой-нибудь пидор или чушок. И еще он понял, что авторитет сдержит обещание. Обязательно сдержит. И в Закавказье найдет, и в Антарктиде.

И то ли от страха, то ли от нанесенного оскорбления он нервно вскинул пистолет и, зажмурившись, дважды нажал на крючок.

— Не достанешь!

Птицы вспорхнули с деревьев, лесные жители рассыпались по норкам. Дети закричали.

Шаман подхватил пакет, кивнул своим корешам и, как тень, исчез за деревьями. Кореша исчезли следом, оставив детей в покое…

Сумрак устоял на ногах. Схватился за сосну и медленно сполз на мох. Он не почувствовал боли. Только резкий, пронизывающий, жуткий холод, идущий от земли.

— Виктор Сергеевич!!! Миленький…

— Надо остановить кровь! Лизка, дай платок… Расстегни ему рубашку!

Виктор Сергеевич приоткрыл глаза и покачал головой:

— Не надо рубашку…

— Костян, беги в лагерь! Зови Зинаиду!

— Ага!

— Виктор Сергеевич, миленький, не умирайте, — плакала Лиза. — Пожалуйста! Вы такой хороший… Потерпите… Виктор Сергеевич, ну, пожалуйста…

— Виктор Сергее-е-е-вич…

Воспитатель еще раз приоткрыл глаза и едва заметно улыбнулся…


Он уже почти не видел детей, почти не слышал их голосов. Он не слышал грохот выстрелов на окраине леса. Не видел, как Сергей Гагарин автоматной очередью срезал отстрелявшегося Шамана, как «тайфуновская» пуля настигла опарыша… Как вожатый Кольцов сцепился с одним из кавказцев, кувыркаясь по мокрой траве и пытаясь вырвать нож…

Он видел только море и белый удаляющийся парус, как тогда во сне, во время родительского дня. Он плыл за парусом по бескрайним волнам, и с каждой секундой вода становилась холоднее. Он замерзал и уже совсем не чувствовал своего тела.

И единственным, что его согревало и заставляло плыть дальше, были едва различимые крики его детей:

— Виктор Сергееви-и-и-ч!..

* * *

Как вам, уважаемый читатель, известно из далекого детства, все сказки имеют конец. Счастливый или реалистичный. И данная сказка — не исключение. Кто-то любит хеппи-энды, кому-то нравятся драмы. На вкус и цвет… И обрадовав одних, невольно огорчишь других. Чего, если честно, не хотелось бы.

Поэтому мы предлагаем два финала нашей сказки. Счастливый и реалистичный. Вам остается только выбрать, какой из них прочитать.

Чтобы всем было хорошо и все остались довольны.

## Эпилог (счастливый)

Виктора Сергеевича Сумарокова успели привезти в тихомирскую больницу и сделать операцию. Извлекли обе пули, закачали свежую кровь. Правда, отойдя после наркоза, он с грустью констатировал, что вновь лишился свободы. Руки сковывали наручники. Через десять дней, когда он смог самостоятельно передвигаться, его перевезли в тюремную больничку, а после того, как выздоровел окончательно, — вернули на зону. Кольцов уже находился там.

Вышкин, еще не вышедший на пенсию, узнав, что Сумароков получил пулю, спасая его пасынка, добился прекращения уголовного дела о побеге. На основании того, что побег являлся крайней необходимостью. Соответственно, было прекращено дело и в отношении подельника — Евгения Дмитриевича Кольцова.

Автомат, из которого отстреливался опарыш, принадлежал убитому часовому. В кармане у опарыша нашли крестик задушенной им женщины… Сам опарыш числился в федеральном розыске за серию налетов с убийствами в Екатеринбурге.

Гладких написал рапорт о переводе его на новое место службы.

Паша Клык пал внезапной смертью от баллистической ракеты профессионального наемника.

Осенью Виктор Сергеевич освободился. В Москву он не поехал. Вернулся домой, в Тверь. Хотел устроиться на работу в местную школу, но его не взяли ввиду изъянов в биографии. Организовал детскую секцию бокса. Публикует статьи в криминальном издании о тюремных нравах. Написал письмо Татьяне Павловне. Через месяц они с Арсением приехали к нему. Несмотря на горький опыт, Татьяна рискнула поставить роспись в свидетельстве о браке. И до настоящего времени об этом не жалеет.

Кольцов освободился через два года условно-досрочно. Возвратился в Питер. Устроился преподавателем ОБЖ в среднюю школу. Поначалу его тоже не хотели брать, но помогла матушка-коррупция. Женился, родил еще одну дочь.

Друг друга товарищи педагоги больше не встречали.

## Эпилог (реалистичный)

Виктора Сергеевича Сумарокова успели привезти в тихомирскую больницу и сделать операцию. Извлекли обе пули, закачали свежую кровь. Правда, отойдя после наркоза, он с грустью констатировал, что вновь лишился свободы. Руки сковывали наручники. Через десять дней, когда он смог передвигаться, его перевезли в тюремную больничку, а после того, как выздоровел окончательно, — вернули на зону. Кольцов уже находился там.

Вышкин, еще не вышедший на пенсию, с гневом узнал, что его пасынок чуть не пострадал из-за бандитских разборок. Сумарокову накинули новый пятилетний срок и перевели в колонию особого режима. Соответственно, еще четыре года получил Евгений Дмитриевич Кольцов. Его оставили досиживать на прежнем месте. Сергей, как соучастник побега, отделался одним годом условно, но из органов был вынужден уйти. Пока на работу не устроился, в Тихомирске с этим проблемы.

Автомат, из которого отстреливался опарыш, принадлежал убитому часовому. В кармане у опарыша нашли крестик задушенной им женщины… Совершал ли опарыш преступления до этого, установить не удалось.

Гладких после ухода Вышкина возглавил колонию.

Паша Клык пал внезапной смертью от пули непрофессионального наемника.

Татьяна Павловна написала Сумарокову письмо, но оно не дошло. Оперчасть в колонии особого режима не дремала…

И, тем не менее, одно послание Виктор Сергеевич все же получил. Зимой один из цириков, видимо, не особо принципиальный, передал ему конверт.

В конверте лежало раскрашенное фломастером красное сердечко…

Друг друга товарищи педагоги больше не встречали.

* * *

«Жили-были старик со старухой. И была у них Курочка Ряба. Снесла Курочка яичко. Не простое, а золотое. Дед бил, бил, не разбил. Бабка била, била, не разбила. Бежала мышка, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Плачет дед, плачет бабка, а Курочка им и говорит:

— Не плачьте, дед с бабкой. Снесу я вам еще яичко. Не золотое, а простое. Тут и сказке хана».

— Виктор Сергеевич, ну почитайте еще… Пожалуйста. Еще ведь рано спать…

КРАНТЫ

(КОНЕЦ)

Примечания. 1

БС — бывший сотрудник правоохранительных органов.

2

Анимация — услуги массовиков-затейников.

3

УФСИН — Управление федеральной службы исполнения наказаний.

4

УДО — условно-досрочное освобождение.

5

«Под хвост» — изнасиловать.

6

СУС — строгие условия содержания.

7

«Мартышка»(блатн.) —зеркало

8

Булки(блатн.) —ягодицы.

9

Откинется(блатн.) —освободится из мест лишения свободы.

10

Когда поют в ГУИНе, спокойно зэки спят…

11

Промка — промышленная зона.

12

«Коляски»(блатн.) —разговоры.

13

«Шементом»(блатн.) —быстро.

14

«На баулах сидел»(блатн.) —был зажиточным.

15

«Хавчик топать»(блатн.) —потреблять пищу.

16

«Расконвойка» — специальный режим содержания. Расконвоированные живут в зоне, но работают на воле, например — лесоповале или на подсобных работах в ближайших населенных пунктах.

17

Локалка — огражденный участок территории вокруг барака.

18

ДП — дополнительный приговор.

19

Лепила(блатн.) —врач.

20

Рассказ приводится с сурдопереводом.

21

«Шнифт»(блатн.) —глаз.

22

Гюйс — воротник с тремя полосками у моряков.

23

…Пуговицы на бедрах — до 1998 года морские форменные брюки не имели ширинки.

24

Герыч — героин.